Джезебел Морган – Когда не горят костры (страница 62)

– Да уж больше пяти лет минуло, – наконец проворчал он и опустил глаза в чашку. – Шесть или семь. Как раз по зиме из Звечанки – это к северу деревня, покрупнее, с ярмаркой даже – вести пришли, что боги гневаются и жертву требуют. А тем же летом как раз и первая девка не вернулась. Стоянова племянница младшая, как сейчас помню, бойкая девчушка, тогда как раз заневестилась…

Он рассказывал обстоятельно, вдумчиво, время от времени бросая на Ивейна короткий взгляд и тут же снова отводя глаза.

– …мы тогда с собаками лес взялись прочёсывать, да они, не доходя до проклятой поляны, выть начали и с поводков рваться. А когда ближе подошли, то и людей такая жуть взяла, что ясно стало – боги нашу девку забрали.

– Боги, – хмыкнул Ивейн и потянулся за пирожком, начал ломать его в пальцах. – Вы так из-за вестей из Звечанки решили?

– Так всё одно к одному сошлось: и беды у звечан, и жуть эта на поляне, и то, что и духу от девки не осталось. Не сама она оттуда ушла, а больше никаких следов вокруг и не было. Да и волхва потом из города пригласили, старого, который ещё в Смиловце – это к востоку соседи наши – ещё первый сруб благословлял. Вот он и разъяснил нам всё, что богам жертва нужна, что грешны мы перед богами сильно, мало чтим, законы их нарушаем… а как их не нарушишь, если богов много, и законы их один другому противоречат? Велес велит каждую животину беречь, а Перун жаркой крови требует, и как тогда быть?

Ивейн сжал переносицу. Было душно, невыносимо, и с каждой минутой всё тяжелее давалось дышать, словно жарко натопленная печь гнала в избу угарный газ. Глаза слипались, и каждая связная мысль давалась с большим трудом. И зачем он о богах заговорил? Ведь о другом хотел…

– А вы не думали, – медленно, словно с трудом вспоминая каждое новое слово, произнёс Ивейн, – что это не боги с вас жертву требуют? Что это кто-то прикрылся ими, чтоб свою злую волю вам навязать? Мало ли колдунов на свете?

Вообще ни одного, но как удобно, что аборигены в них верят! Порывшись в карманах, Ивейн приподнялся на лавке и со стуком положил перед старостой генератор. Когда усаживался обратно, его повело в сторону, пришлось до боли в пальцах вцепиться в столешницу. Да откуда эта духота?! Гроза, что ли, идёт?

– Это я на вашей поляне нашёл, – пояснил он, уже не находя сил, чтоб вдумчиво подбирать слова. – От этой штуки вам так страшно было. Сходите теперь на вашу поляну, хоть с собаками! Кто-то просто крал ваших девиц, колдовством вас отвадив, а вы и не пытались ничего сделать! Так что это не богам жертвы нужны! Можете больше не водить девиц в лес!

Староста хмурился и переводил взгляд с разговорившегося Ивейна на генератор и обратно. Видно было, что неуютно ему рядом с непонятной, колдовской вещью сидеть, даже отодвинулся от него подальше.

– Опасные ты слова говоришь, милсдарь лекарь, – серьёзно сказал староста, явно не спеша всё слепо отрицать, как Ивейн того боялся. Неужели прислушался и поверил, неужели получилось? – Да откуда знать тебе, что штука эта – не божественная?

Ивейн с трудом подавил зевок и потёр слипающиеся глаза. Чтоб освежиться слегка, залпом допил морс, прежде чем ответить:

– Мы, лекари… вы же сами нас едва ли не за колдунов считаете, мол, знаем много… вот, знаем… делают такие штуки те, у кого помыслы злые…

Слова путались, разбегались, оставляя во рту только вяжущий вкус морса, который становился всё сильнее и сильнее, вот уже и ни звука не выдавить, языком не пошевелить. Моргать – и то, через раз удается, всё плывёт и двоится, видно только, как серьёзно и мрачно смотрит староста, как головой сокрушённо качает. Говорит что-то, а не разобрать уже толком, только отдельные слова сквозь марево пробиваются, да смысла в них никакого:

– Спи, милсдарь… понять должен… дочь защитить. Богов злить не хочу… ох, сохраните, добрые боги… проснулся бы завтра… не слишком ли много дурмана плеснул…

А потом тишина так плотно залепила уши, словно звуков и вовсе на свете не было. Ивейн попытался усилием воли распахнуть глаза, да последнее, что увидел, как к лицу дощатый пол приближается.

Удара он уже не почувствовал.

Праздник начался, когда солнышко за холмы на той стороне реки нырнуло, в багряный окрасив облака и неспокойную, быструю воду. Зимцерла поёжилась, накрутила нервно на пальцы длинный хвост пояска, затянула посильнее, так, что плетёный узор на коже отпечатался. Она сидела на самом краю бисова обрыва, бесстрашно свесив ноги вниз и бросая на воду уже пожухшие цветы из венка.

За спиной всё громче и громче звенели смех и песни – Купала на пороге, жги огонь, славь жизнь, радуйся!

Зимцерла не могла радоваться. Даже убедить себя, что долг деревне отдаёт, что благодарностью платит людям, что ей жизнь спасли, – и то не могла. А всё из-за лекаря этого! Вот зачем, зачем она его слушала, с ним говорила? Зачем поверила, что сама она – ничуть не хуже остальных, что тоже заслуживает того, чтобы жить?

Позади раздались шаги, медленные и тяжёлые, кто-то поднимался к ней – видать, нашли крайнего, чтоб за ней послать, а то как же, праздник, да без главной жертвы!

Она распрямила плечи, вскинула голову, но не обернулась, так и прикипела взглядом к холмам на том берегу. Ждала, что её окликнут, с уважением, с шуткой ли, но шаги звучали всё ближе и ближе, пока с тяжёлым вздохом рядом с нею не уселся староста.

Зимцерла скосила глаза на приёмного отца, но ничего не сказала. Нечего ей сказать ему было. В конце концов, это он её обрёк, это он предложил ей собою Боженку заменить и Березнице за её щедрость отплатить и от гнева богов защитить. Ну да, староста же, в первую очередь должен о всей деревне думать, а не о дочерях.

– Зимушка. – Голос его звучал тихо, подрагивая, как сквозь слёзы. – Как ты?

Она только плечом дёрнула. Мол, сам догадайся. И всё же потеплело слегка на сердце: печалится приёмный отец, горюет, сам своему долгу, поди, не рад. Захотелось кинуться ему на грудь, прижаться лицом к плечу, от всего мира прячась, как в самые первые дни в деревне. Обернулась к нему Зимцерла – да так и застыла.

Он не смотрел на неё, взгляд отводил, хмурился, и ни тепла, ни жалости не было в его лице.

Зимцерла прикусила щеку, чтоб с накатившей горечью справиться, и сказала ровно:

– Если тебя за мной послали, то я готова.

Он кивнул, помог ей подняться, но так ей в лицо и не взглянул. Словно мыслями далеко уже был. Словно другая беда душу ему терзала. Неужели, прежде времени одну дочь оплакивая, он доброго слова для другой не найдёт?

Неужели, единственный человек, что о ней пёкся, кому дело до неё самой было, – это лекарь пришлый?

Проглотив жгучую обиду, Зимцерла растянула губы в улыбке:

– Не горюй раньше времени, отец. Может, богам по нраву наша жертва придётся, и помилуют они Божену.

Ровный, спокойный голос с большим трудом дался, да не оценил приёмный отец, только качнул головой, сказал коротко:

– О том же молюсь, милая.

Никогда отец тепла душевного не проявлял, не дождаться от него было слова доброго без веского повода, но раньше Зимцерла в этом признаков нелюбви не замечала. Ну вот такой он человек, зато добрый, справедливый и честный. Взял под свой кров беспризорницу. Разве дела не важнее слов?

А сейчас вот задумалась: а была ли то доброта? Или холодный расчёт? Рабочие-то руки в семье лишними не бывают.

Когда они спустились к реке, на берегу уже вспыхнули костры, столь высокие, что языки пламени нежно лизали тёмно-синее, бездонное небо, а искры, снопами взметавшиеся ввысь, затмевали крупные летние звёзды. Тут же к Зимцерле подскочили девицы, разрумяненные, в пышных венках, схватили её за руки:

– А вот и наша старшая сестрица!

– Скоро час настанет с ней прощаться!

– Ай, растрепался её венок, разве можно так на глаза Яриле да Лелю показаться?

– Ай, платье её из небелёного холста, разве можно её, ненарядную, отпустить?

Они тут же затянули тягучую ритуальную песню, в которой смешались и плач над покойником, и проводы невесты, повлекли Зимцерлу к поляне меж костров.

Кто-то стянул её растрёпанный венок, сунул ей в руки, и Зимцерла равнодушно швырнула его в костёр, и ещё больше искр взлетело к небу. Тут же откликнулись все смехом и криками, славя Ярилу. Множество рук вцепились в её платье – в рукава, в ворот, в подол – разодрали его и стянули, вслед за венком отправили в огонь. Влажный и липкий воздух летней ночи лизнул кожу, и Зимцерла вздрогнула, как от пронизывающего ветра. Не успела она прикрыться в смущении, как остальные девицы обрядили её в праздничное платье, вышитое красными лентами и обережными узорами.

Снова потянулся хоровод под песни-причитания, а она стояла в центре его, невидящим взглядом глядя в никуда. Как и утром, подходили к ней девицы, соседки и подружки, но уже не обнимали. Стараясь даже не прикоснуться к ней, они своими поясами её опоясывали, яркими, с замысловатым узором – долгие месяцы до праздника над ними мастерицы корпели, перещеголять друг друга пытаясь. Ни одна глаз к её лицу не подняла, все спешили поскорее ритуал закончить.

Наконец, новый венок ей надели – да не на голову, а на шею, как ожерелье. Или ярмо.

«Славно, – подумала Зимцерла, – что обряд от меня говорить не требует». Смогла бы она не выдать горячей, едкой обиды, смогла бы скрыть выворачивающий наизнанку страх?