Джейн Йолен – Книги Великой Альты (страница 67)

Не стало Кота – а вот песня жива! Один лишь остался сынок короля, Под чьими шагами стонала земля. По северным землям один он блуждал, Но вчетверо ужас и страх порождал. По северным землям скитался-блуждал, Чего пожелает – то силою брал, И сеял он горе, и сеял он смерть — И имя последнему было Медведь. Медведь был силач, горлопан, забулдыга, Он ссоры искал, как желанного мига. Медведь был не в силах свой норов сдержать - Грозил, и сражался, и дрался опять. Медведь был гневлив и хвастлив, и в итоге Убили его, точно зверя в берлоге. Упала на камни его голова - Медведя не стало, а песня жива! Погибли, погибли сынки короля! Под шагом железным не стонет земля! Уж некому стало бродить и блуждать, И страх, и смятенье, и смерть порождать! Но из дому в дом пробирается шепот: В безлунные ночи в безлюдных чащобах Выходят из мрака на мир поглядеть Гончая, Бык, Кот и Медведь.

ПОВЕСТЬ

Расседлав, вычистив и пустив пастись лошадей, вновь прибывшие собрались в лишенной кровли кухне хейма. Дженна, безмолвно стоявшая рядом с Карумом, слышала обрывки рассказов о недавнем сражении. Принц чувствовал себя вполне свободно и участвовал в разговоре, не гнушаясь вольными шутками. Что приключилось с тихим ученым мальчиком, которого Дженна знала так недолго? С ним приключилась война, подумалось ей – и не только это. О том, что в перемене повинны пять прошедших лет, ей не хотелось и думать.

Врага они встретили близ какого-то городка – Карентона, как говорили воины. Численный перевес и неожиданность были за ними. Врагу не на что было надеяться. Кое-кто готов был даже сдаться, но не пощадили никого. Только Медведя взяли живым – Длинный Лук велел доставить его связанным к ногам короля.

Рассказам о злодеяниях Медведя не было конца. Его называли «убийцей тысячи женщин» и «разорителем Бертрамова Приюта», но Дженне во всем этом слышалось невольное восхищение. Вся во власти страшных сказок о Медведе, она вышла и направилась к дереву, где он был привязан, – посмотреть, не отпечаталось ли такое душегубство у него на лице.

Одна из его кос расплелась, но в остальном он был таким же, как когда сидел на коне. Большой, волосатый, с широкой ухмылкой, он, однако, не больше походил на зверя, чем все мужчины вокруг.

Его охраняли двое часовых с мечами наголо.

– Ты лучше не подходи к нему близко, – сказал один, вытирая нос рукавом.

– Он большой ловкач, – сказал другой, со шрамом на глазу.

– Да ведь он связан, – заметила Дженна – Что он мне сделает, если не может шевельнуть ни рукой, ни ногой?

Медведь на это разразился громким гоготом и сказал первому часовому

– Она хочет знать, что я с ней сделаю без помощи рук и ног? Может, ты ей скажешь – или мне самому сказать?

Часовой ударил его по лицу так, что разбил губу, и рот Медведя наполнился кровью.

– Не смей говорить так с Белой Девой.

– С Белой Девой?

– Да. Это Анна. Та, что заставила твоих братцев Гончего и Быка склониться перед собой.

Медведь пососал кровоточащую губу и уставился на Дженну, ощерив в ухмылке измазанные кровью зубы.

– Так это ты – та девчонка, что забыла свою куклу у могилы Гончего Пса? Это ты отсекла руку Быку и обрекла его на долгую мучительную смерть от гнилой горячки. Вот, значит, кто ты. Что ж, для тебя я приберегу нечто особенное.

На этот раз его ударил воин со шрамом, и Медведь засмеялся опять.

– Чужая смерть не доставляет мне удовольствия, – сказала Дженна.

– А мне – да. И не только смерть.

Если Дженна надеялась, что ее простят и поймут, то напрасно – не только Медведь, но и часовые смотрели на нее с недоумением.

– Смерть этих двоих была сущим благодеянием, – сказал человек со шрамом.

– Едва ли смерть можно назвать благодеянием. Правду говорит старая пословица: «Убьешь однажды – каяться станешь всегда», – сказала Дженна и пошла прочь.

Медведь проревел ей вслед:

– У нас к этому прибавляют: «Убьешь дважды – не каешься никогда». Я кое-что приберег для тебя – и уж это ты точно будешь помнить всю жизнь.

Дженне померещился звук нового удара и смех, но она не обернулась.

Карум стоял со своим братом, Питом и Катроной в стороне от шумного воинства и, увидев Дженну, пошел ей навстречу. Она остановилась, он тоже – между ними не было и нескольких дюймов, но они не касались друг друга.

– Дженна… – начал он и потупился.

– Когда-то ты рассказывал мне, что есть такой народ – забыла, как он зовется, – который верит, что «любовь» было первым словом, изреченным богом, – прошептала Дженна, смущаясь многолюдства вокруг.

– Каролийцы, – шепнул Карум в ответ, по-прежнему не глядя на нее.

– Я много думала об этом, стараясь понять, – и, кажется, поняла тогда, но теперь опять не понимаю.

– Так много времени пролегло между нами, – кивнул, подняв глаза, Карум.

– И так много крови.

– Значит, все кончено? – с мукой в голосе спросил он. Она отвела прядь волос с его лба, как прежде сделал он.

– Последние пять лет ты жил, Карум Длинный Лук, – но я не жила.

– Что ты такое говоришь?

– Если я расскажу, ты не поверишь.

– Расскажи. Я поверю.

И Дженна рассказала ему о греннах, о пещере и о роще. Описала Альту в зеленом с золотом платье, поведала об ожерелье, браслете и короне. Все это время Карум качал головой, словно не веря своим ушам.

– Я же сказала, что ты мне не поверишь.