Джейн Корри – Я отвернулась (страница 73)

— Я решил дать показания, когда прочитал об этом деле в газетах, — говорит он. — Я узнал на фотографии женщину, которой пытался помочь, когда обнаружил ее в своей церкви. Мне кажется, она убежала, потому что решила, что я обвиню ее во взломе ящика для пожертвований. Но я сразу заподозрил банду из Фалмута, которая уже доставляла нам неприятности раньше. — У него опечаленный вид. — Она исчезла прежде, чем я успел ей сказать.

Я там была?

— Я заметил, что на молитвенном дереве появилась от нее записка, — добавляет он.

Мой адвокат кивает:

— Присяжным уже предоставлена фотография этого доказательства, но не могли бы вы сообщить суду больше подробностей?

— С превеликой радостью. У нас есть небольшое искусственное дерево в задней части церкви и листочки бумаги рядом, чтобы люди писали молитвенные послания Богу, а затем вешали их на ветки. — Викарий засовывает руку в карман. — Собственно, я принес записку с собой.

— Не могли бы вы прочитать ее вслух?

— Конечно. Это слова из «Колыбельной» Брамса. «Спи спокойно, малыш, спи спокойно, малыш…»

Песня, которую я обычно пела Майклу, когда укладывала его вечером спать! Та самая, которую пела мне мама, хотя я понятия не имела, что у нее есть автор. Слезы катятся по моим щекам.

— Вызывается Питер Гордон! — говорит секретарь.

Питер? Я напрягаюсь. Неужели «мой» Питер?

Я впиваюсь глазами в довольно унылого седовласого мужчину, идущего через зал к свидетельской трибуне. Как возможно, что это тот мальчик, которого я когда-то знала и который изменил мою жизнь много лет назад? Который оттолкнул меня от секса, потому что я чувствовала себя слишком виноватой после наших обжиманий в саду Дэниелсов, приведших к смерти Майкла. Я легко могла бы пройти мимо него на улице, не узнав. Он бросает на меня быстрый взгляд и отворачивается.

— Это правда, что вы были с миссис Холлс в день трагических событий, касающихся ее брата Майкла?

— Да.

Он говорит таким тихим голосом, что его едва слышно.

— Погромче, если вам не трудно, мистер Гордон.

— Да, — повторяет Питер со страдальческим видом. Затем он обращается к присяжным так, как будто судят его. — Я прожил с чувством вины всю жизнь. Я виню себя — там была не только Элли. Мы пытались скрыться от Майкла, чтобы хоть немного побыть наедине. — Он закрывает лицо ладонями.

Что-то заставляет меня кинуть взгляд на галерею для публики. Оттуда на него с жалостью смотрит женщина. Инстинктивно я понимаю, что это его жена.

На лицах присяжных смесь сочувствия и брезгливости.

— Как бы вы описали домашнюю жизнь Элли? — быстро спрашивает Барбара.

— Как несчастную. Моя мать часто говорила, что мачеха обращалась с ней безобразно, а ее отец слишком слаб, чтобы противостоять своей новой жене. Они редко брали Элли в семейные поездки на отдых и использовали ее как бесплатную няню, не позволяя жить собственной жизнью. Моя мама также знала миссис Гринуэй, родную мать Шейлы, которая теперь покинула этот мир.

У меня щемит сердце. Хотя здравый смысл и подсказывал, что моей старой союзницы уже не может быть в живых, новость меня огорчает.

— После происшествия, — продолжает Питер, — миссис Гринуэй просила мою мать навестить ее в доме престарелых, куда ее спровадила Шейла. Старая дама была крайне расстроена и очень взволнована. Она сказала моей матери, что ни Элли, ни я не должны чувствовать себя ответственными за это и что Шейле самой следовало лучше заботиться о своем ребенке. Еще она сказала, что у ее дочери две стороны. Она умела казаться очаровательной, когда ей это нужно, и в то же время являлась умелым манипулятором. Очевидно, ее таблетки от депрессии влияли на поведение. Отец Шейлы скрылся еще до ее рождения, и она всегда испытывала смешанные чувства по отношению к детям — и к Элли, и к Майклу. По словам старушки, Шейла очень эгоистична, и порой это приводило к пренебрежению родительскими обязанностями.

— Можете ли вы что-либо добавить?

Мои ладони потеют, пока я жду, что еще скажет Питер.

— Только то, что у Элли не было шансов на нормальную жизнь с таким детством, как у нее. — Он бросает умоляющий взгляд на присяжных. — Она заслуживает нашего сочувствия.

Больше вопросов нет. Питер покидает трибуну, не взглянув на меня. В этом нет необходимости. Мы и так неразрывно связаны узами прошлого.

— Спасибо, — шепчу я одними губами. Но разве этого достаточно?

Меня снова вызывают на свидетельскую трибуну для прояснения «некоторых вопросов, которые возникли в ходе слушания». Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу, готовясь к неизбежному следующему вопросу.

— Вы можете точно рассказать суду, что именно произошло в саду в тот день, Элли?

Я больше не могу от этого убегать. Я должна говорить. Барбара обсуждала это со мной. Ты в долгу перед Майклом, сказала она. Когда она ставит вопрос так, выступать проще.

Судья разрешил моему адвокату зачитать присяжным краткое изложение моих воспоминаний — тех, о которых я ей рассказывала во время наших встреч. Но она уже закончила, и я должна дополнить последние моменты. Я закрываю глаза. Так я могу представить, что говорю вслух сама с собой. Так лучше выражу свои истинные чувства. В зале стоит тишина.

14.32. 17 августа 1984 года

В моей груди засел леденящий страх. Я едва могу дышать. В саду никого, кроме четырех человек, играющих в крокет. Почему они не помогают нам искать?

Отец включает то, что мама называла его «официальной» манерой поведения.

— Вы оба обыскивайте эту часть сада, а мы пойдем по другой стороне. Нам нужно сообщить о случившемся остальным! — Он подносит руки рупором ко рту и кричит: — Мой сын пропал! Все, кто может, помогите нам в поисках!

Пары, игравшие в крокет, присоединяются к нам. То же самое делают Кристина и ее родители.

— Не волнуйся, дорогая, — шепчет мне ее мать. — Я уверена, что все будет хорошо. Я помню, как вы с Кристиной убежали в парк, когда были маленькими. Мы с твоей мамой так всполошились, но нашли вас у качелей, целыми и невредимыми.

Но они не стремились отделаться от нас, как я от Майкла…

Я бросаю взгляд на Питера. Этого не может быть. Этого просто не может быть. Я не должна была предлагать игру в прятки. Не могла затаиться в роще. Не имела права игнорировать брата, когда он в испуге звал меня…

— Он должен быть где-то здесь! — преувеличенно бодро говорит Питер Кристине, бегущей рядом с ним. — Готов спорить, что он в сарае!

Но его там нет.

Моя мачеха по-прежнему зовет сына, но уже громко рыдая.

— Майкл! Майкл!

Отец подбегает к нам. В его тоне тоже все сильнее слышится отчаяние.

— Майкл! Ты где?

То, что начиналось как игра, превращается в кошмар, который слишком ужасен, чтобы в нем участвовать.

Мы все уже добрались до конца сада. Майкл не мог уйти дальше, верно?

И тут я вижу маленькую железную калитку, которой раньше не замечала. Куда она ведет?

В этот момент над нами пролетает большая птица. Она смотрит вниз, будто узнает меня. И хотя я еще не знаю, что случилось, у меня в голове проносится безумная мысль, что эта птица — дух моего брата.

Я мчусь к калитке. Она открыта.

А потом я слышу ужасный вопль. Это хуже, чем крик. Это нечеловеческий звук. И он исходит от меня.

— Нет! Не-е-е-е-ет!!!

Там бассейн. И маленькое тело в красной футболке плавает на поверхности. Лицом вниз. Теннисный мячик колышется в воде рядом с ним.

Глава 61

— Ваш брат утонул, — тихо говорит мой адвокат, когда я заканчиваю. Это скорее утверждение, чем вопрос.

— Да, — шепчу я. И в который раз слышу в памяти голос мачехи.

«Не тот ребенок умер! — рыдала она после того, как унесли тело. — Лучше бы на его месте была твоя дочь!»

— Это попало в новости, — продолжает Барбара, разворачивая старый номер «Дэйли телеграф». — От восемнадцатого августа тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Заголовок гласит: «Ребенок погиб в результате трагического происшествия».

Даже сейчас это все равно кажется неправдой. Горе слишком велико, чтобы его принять. Выражение муки на лице отца будет преследовать меня до конца дней. Как и страдание моей мачехи.

— Это все равно что ты утопила его сама! — кричала она, набрасываясь на меня и царапая мои щеки ногтями. — Ты всегда к нему ревновала!

Да. Я ревновала. Он был любимчиком. И если бы не появилась Шейла, мы прекрасно жили бы вдвоем с папой. Но я также и любила своего младшего брата. Я не тронула бы и волоска на его голове.

Но теперь я хорошо усвоила, что согрешить бездействием так же легко, как и поступком. Моя ошибка была в том, что я не уследила за братом. А потом, тридцать пять лет спустя, я повторила то же самое со своим внуком.

— После похорон, — продолжает Барбара, — вы пытались покончить с собой, перерезав вены отцовскими лезвиями.

Что мне еще оставалось? Я не могла жить дальше.