Джейн Корри – Я отвернулась (страница 75)
— Думаю, что да. — Корнелиус смотрит прямо на меня. — Когда Элли поступала в университет, небольшая группа сотрудников знала о ее прошлом. Мне дали понять, что они представители администрации, но, очевидно, меня ввели в заблуждение. Мы договорились с ними встретиться заранее, чтобы обсудить подробности ее дела. Среди них оказался и Роджер, и он проявил особенный интерес при упоминании, что у нее есть семейные деньги для оплаты образования. Я не знал, что он лектор и будет преподавателем Элли.
Меня сейчас вырвет. Выходит, муж знал о Майкле до того, как мы поженились, — хотя казался таким потрясенным рассказом моей мачехи?
— У меня были основания полагать, — добавляет Корнелиус, — что Роджер Холлс заинтересовался Элли, поскольку знал, что она обеспеченная молодая женщина. И та, кем он мог бы манипулировать.
Мне вспоминается замечание отца моего мужа на свадьбе. «Вынужденный брак может быть вполне удачным, если причины уважительные».
— Для меня было очевидно, — продолжает Корнелиус, — что Роджера Холлса очень устроила бы жена, которая была бы так благодарна ему за «нормальную жизнь», что позволяла бы обращаться с ней как ему угодно.
— И вы не предупредили об этом Элли до свадьбы? — Теперь вопрос задает мой адвокат.
— Я не знал о свадьбе, пока Элли не позвонила мне уже после. К тому времени было слишком поздно, и я решил не вмешиваться. Тем не менее я спросил, рассказывала ли она мужу о своем прошлом. Я надеялся, она поймет, что он уже знает, и либо оставит его, либо им придется откровенно поговорить. Но поскольку Элли бросила трубку, я заподозрил, что мужу она ничего не сказала.
Он заподозрил правильно. Я слишком боялась, что Роджер испугается и сбежит. В браке не должно быть секретов. Разве не об этом говорил мне Корнелиус? Но теперь все выглядит так, будто мои деньги были главным достоинством, привлекшим мужа.
Корнелиус продолжает:
— По моему мнению, Роджер Холлс был хитрым домашним тираном. Он выжидал, чтобы воспользоваться «неожиданным открытием» прошлого Элли и держать ее в ежовых рукавицах.
Я хочу возразить, но слишком ясно вспоминаю свою боль, когда муж «узнал» о Майкле от Шейлы.
— Ваш муж когда-нибудь применял к вам физическое насилие, миссис Холлс? — спрашивает мой адвокат.
— Нет. Нет, никогда, — отвечаю я со скамьи.
— А эмоциональное насилие?
— Да, наверно. Но я сама это позволяла. Я не чувствовала себя достойной иного обращения.
Затем выходит Джин, моя прежняя соседка. Она посылает мне теплый, добрый взгляд, от которого хочется плакать. Я этого не заслуживаю. Я закрываю глаза, но отчасти осознаю ее показания.
— Я чувствовала, что Элли беспокойная мать, когда она только переехала в нашу деревню, но, узнав ее получше, поняла почему. Муж контролировал ее и угнетал. — Она поджимает губы. — А еще он ей изменял. Однажды я видела, как он целовался с женщиной на парковке, и мучилась — говорить ли Элли. Сказала в конце концов. Он, естественно, все отрицал. — Ее тон становится жестче. — Такие люди очень хитры.
Двое в жюри кивают.
— И вот однажды как снег на голову явился ее отец. Он говорил о ней как-то так, что было понятно — когда-то он очень любил ее. А уж от детей глаз не мог оторвать. Он не один раз назвал Люка Майклом.
Я зажимаю уши руками. Я не могу больше ничего слушать.
Приходит время заключительных речей. Обвинение уже изобразило меня требовательной, невротичной, испорченной женщиной, чьи злые поступки оборвали жизнь ее младшего брата и мужа.
— Это женщина, которая убьет без колебаний, если не добьется своего другим путем!
Сейчас с речью выступает мой адвокат, Барбара.
— Я спрашиваю вас всех — стоит ли удивляться, что Элли Холлс потеряла рассудок, увидев то, что она приняла за своего утонувшего внука? Это психотравмирующая ситуация, в точности повторяющая трагическую смерть ее брата тридцать пять лет назад. Наверняка будет ошибкой обвинить эту женщину в «чистом и простом» убийстве. Я также хотела бы отметить, что в две тысячи пятнадцатом году «принудительный контроль», подобный тому, который осуществлял Роджер Холлс, стал считаться уголовным преступлением. Элли явно являлась его жертвой — сперва от своей мачехи, а затем и от мужа. Это следует иметь в виду, когда вы будете принимать решение.
Присяжные смотрят на меня с каменными лицами. Я понятия не имею, о чем они думают.
Меня отводят в камеру суда, пока присяжные решают мою судьбу. Самые разные мысли крутятся у меня в голове. Барбара уже предупреждала, что я вполне могу получить пожизненное. Я этого заслуживаю. Не надо было убивать Роджера. Теперь я буду за это расплачиваться. К тому времени, как я выйду, маленький Джош станет молодым мужчиной. Я потеряю его детство. И он не захочет иметь со мной никаких дел. Я разрушила ту самую семью, за которую цеплялась зубами и когтями.
Наконец меня снова сопровождают в зал.
— Всем встать.
Я чувствую сухость во рту. Ноги подкашиваются. В голове вдруг вспыхивает образ маленького светловолосого мальчика с дерзкой улыбкой. Майкл, мой брат, так похожий на моих детей и моего внука. Странным образом мне кажется, что он сейчас стоит прямо передо мной.
Секретарь суда смотрит на меня:
— Пожалуйста, встаньте.
Она поворачивается к присяжным:
— Старшина присяжных, пожалуйста, тоже встаньте. Вы вынесли вердикт, с которым согласны все?
— Да.
Я готовлюсь узнать свою участь.
Глава 62
— Вот так, правильно, — говорю я Джошу, когда он бережно кладет банку томатного супа в картонную коробку с надписью «Продовольственный фонд». — Молодец. Мы почти закончили.
Он хмурит маленькое личико. Как и у его матери — у него нос Майкла.
— А почему люди не могут просто купить еду в магазине?
— Потому что не у всех есть деньги. — Я приседаю рядом с Джошем, обхватив его руками. Вдыхая его запах. Какое-то время, в своей прошлой жизни, я думала, что у меня никогда не будет этого снова.
— А почему у них нет денег?
— По многим причинам.
Как ему объяснить? Моя уличная жизнь длилась всего четыре месяца, но этого оказалось достаточно. Есть люди, которые бродяжничают много лет и всегда будут.
Некоторые попадают в тюрьму на длительные сроки. Это легко могло случиться и со мной. Барбара предупредила, что надо готовиться к «долгому пребыванию» за решеткой. Поэтому, как и многие в зале суда, я была поражена, когда старшина присяжных зачитал вердикт.
Мои мысли ненадолго возвращаются к тому дню.
— По обвинению в убийстве: вы признаете подсудимую виновной или невиновной?
— Невиновной.
По залу пронесся вздох.
— По альтернативному обвинению в непредумышленном убийстве, выдвинутому по указанию судьи: вы признаете подсудимую виновной или невиновной?
— Виновной.
Лицо Барбары было непроницаемым. Случилось то, на что она надеялась. Но мы пока не знали, какой срок я получу.
— Приговор будет вынесен через двадцать восемь дней. До тех пор обвиняемая остается в тюрьме.
Это было томительное ожидание. Но затем, в порядке, который сам судья признал «исключительным ввиду особых обстоятельств», я получила два года заключения. Суд принял во внимание, что к началу процесса я уже провела в тюрьме девять месяцев, что было эквивалентно восемнадцати, потому что сроки часто сокращают вдвое по условно-досрочному освобождению. Никогда бы не подумала, что такое возможно. Однако Барбара объяснила, что законы изменились. «Эмоциональное насилие теперь воспринимается так же серьезно, как и физическое. И ты явно произвела положительное впечатление на судью».
Помогло и то, что сам судья тоже был дедушкой, по словам моего адвоката. Его замечания при вынесении приговора были, безусловно, сочувственными. «Вы так и не оправились от травмирующего происшествия, в котором винили себя. Затем вышли замуж за мужчину-манипулятора, который играл в игры разума и постоянно вам изменял. Когда в пылу ссоры вы поняли, что ваш внук пропал в годовщину смерти вашего брата, а затем решили, что он погиб почти при тех же самых обстоятельствах, — у вас случился сильнейший срыв. Вам показалось, что история повторилась, — но вы еще и подумали, что потеряли ребенка дочери, и это вызвало совершенно нехарактерную реакцию. Хотя ничто не оправдывает человекоубийство, на мой взгляд, способность отдавать себе отчет в своих действиях у вас была существенно снижена. Справедливость требует дать вам второй шанс».
Если я нарушу условия своего освобождения — меня тут же отправят обратно в тюрьму. Но я не нарушу. Я туда не хочу. В этом нет необходимости.
— А мы не можем просто наколдовать немного денег для бедных?
У меня щемит сердце.
— Иногда, Джош, магия не работает.
Он разочарованно морщит лоб.
— Но почему? Музыкальная шкатулка ведь волшебная, правда?
Моему внуку целых семь лет, но он все еще верит в чудеса. Пускай это продлится подольше.
— Да, — тихо говорю я. — Так и есть.
Первое, что мы с ним сделали после того, как меня выпустили из тюрьмы, — завели музыкальную шкатулку. Я боялась, что внук меня не вспомнит — дети могут забыть, и я выглядела по-другому без волос, хотя они уже и начали отрастать, — но он кинулся прямо в мои объятья. «Буля!» — воскликнул он, зарывшись лицом мне в живот, пока я наклонялась, чтобы его обнять. Я вдохнула его запах, чувствуя, как нежная щека Джоша прижимается к огрубевшей моей; мое сердце таяло, когда он обхватил меня за шею своими маленькими ручками.