Джейн Корри – Я отвернулась (страница 44)

Похоже, снова придется спать в суровых условиях. Может, удастся найти сарай или что-то подобное. Я следую по указателю «Замок Тинтагель», спускаясь по крутой тропе. Затем у меня перехватывает дыхание. Прямо подо мной — огромная пропасть с утесами и морем внизу.

Я знаю это место. Или мне так только кажется? Я опираюсь об ограду впереди. Камень врезается в ладони. Кружится голова. На коже выступает пот. Я сейчас хлопнусь в обморок.

— Соберись, тряпка! — яростно говорю я себе, отворачиваясь от моря.

И вижу его. Маленький желтый цветок, растущий среди сорной травы на обочине тропинки. Я опускаюсь на колени в грязь и глажу его. Крошечные лепестки похожи на бархат.

Теперь мне лучше. Дыхание немного выравнивается. Я заставляю себя подняться и идти дальше, но снова и снова оглядываюсь через плечо — сама не знаю зачем.

Тропинка все не кончается, а море по-прежнему справа от меня. Я иду по пешеходному указателю, затем по другому. Поднимаюсь все выше. Я не смотрю вниз, чтобы от страха снова не закружилась голова.

Небо уже стало красно-розовым, как закат в фильмах. Сейчас я поднимаюсь по лестнице. Я задыхаюсь, потому что ступени очень крутые. И бросаю быстрый взгляд на море. Оно еще ниже, чем раньше. Я заставляю себя отвести глаза и продолжаю идти. Становится легче. Тропа здесь ровнее. И вдруг я ощущаю мурашки на коже. Впереди на корточках сидит человек! У него что-то в руке…

Вокруг больше ни души. Беги, говорю я себе. Но он поднимает взгляд и видит меня.

— Здрасте. — Его тон не слишком светский, но и не грубый. На лице щетина, а кожа коричневая, словно он много времени проводит под открытым небом. — Прекрасный вечер, не правда ли?

Если я рвану прочь — успеет ли он меня схватить?

— Не обращайте на меня внимания, — продолжает он. — Просто наслаждайтесь видами.

И тут я понимаю, что в руке у него кусок красного мела. Я медленно подхожу поближе. Он сидит на корточках над самым прекрасным рисунком, который я когда-либо видела. Там и море внизу, и мост, и крутая тропинка, ведущая вверх по утесу. Цвета по-настоящему классные. Синие, розовые, желтые. Блин, как круто! Он рисует на плитках мостовой.

— Нравится? — спрашивает он.

— Это потрясающе! — Не в силах удержаться, я сажусь на корточки рядом с ним. — А если пойдет дождь?

Он пожимает плечами:

— Ну, тогда все смоет.

— Столько труда впустую!

— Не волнуйтесь. Я еще нарисую. Хорошая экономия на покупке холста. Люди щедры на пожертвования, так что с мелом проблем нет.

Рядом с ним стоит пластиковая коробка с монетами. Так вот почему он такой разговорчивый! Он хочет от меня денег. Я с усилием поднимаюсь на ноги, думая о конверте, который мне дала американка. Этот парень не получит оттуда ни пенни.

— Простите, — говорю я. — Мне нечего вам дать.

— Это не имеет значения. Я просто рад, что вам нравится моя работа.

— Я всегда хотела рисовать, — неожиданно для себя говорю я. Это звучит глупо от кого-то вроде меня, я знаю. Но это правда.

Он быстро набрасывает гротескные контуры цветка и протягивает мне кусок желтого мела:

— Прошу вас.

Чувствуя себя полной дурой, я нажимаю на мел слишком сильно. Он ломается пополам.

— Немного мягче, — говорит мужчина. — Вот так.

Он водит моей рукой. Обычно я ненавижу, когда меня трогают, но почему-то от прикосновения его обнаженной кожи по моей растекается приятный жар.

— Вот, правильно. Теперь сами.

На этот раз у меня получается не сломать мелок. Он смотрит одобрительно:

— Красивый цветок.

— Это вон тот, который в кустах, — хрипло говорю я.

— О да. Дрок. Выживет где угодно. Любая непогода ему нипочем.

Затем он встает и отряхивается, возвышаясь надо мной. Этот парень высокий, оказывается!

— А ты бродяга, верно?

Его вопрос выводит меня из себя. Откуда он знает? Я надела чистую одежду и вымыла голову в отеле. А, вон в чем дело. Мои пальцы выглядывают из кроссовок. Картон — неважная замена подошвам.

— С чего ты так решил? — спрашиваю я.

— Мне знаком такой взгляд, — говорит он. — Я ведь тоже не сижу на месте.

— У меня скоро будет свое жилье, — быстро откликаюсь я. Если я стану повторять это достаточно часто, то, возможно, и сама поверю.

— Конечно. Просто требуется время, не так ли? — Он аккуратно складывает мелки в коробку, как будто каждый из них — нечто драгоценное, и вскидывает рюкзак на плечи. — Тогда пошли.

13.35. 17 августа 1984 года

Майкл скачет на месте и тянет меня за руку:

— А мы можем пойти в сад? Я взял с собой теннисный мяч! Смотрите!

Он прятал его в кармане. Это один из моих. Наверно, стащил его из моей комнаты.

Это несправедливо. Я просто хочу побыть наедине с Питером и рассказать ему все о своей ужасной мачехе.

— Отличная идея! — Питер берет Майкла за другую руку.

Что он такое говорит? Я думала — он раздражен, как и я, что придется нянчиться с Майклом.

— Я состою в школьной команде по крикету, — продолжает Питер. — Все в порядке, сэр?

Этот последний вопрос — да так вежливо! — адресован уже моему отцу, который только что вошел в дом, припарковав автомобиль. Он выглядит рассеянно, словно высматривает Шейлу в толпе нарядно одетых, оживленно болтающих, звенящих бокалами гостей. А вот и она! Стоит с каким-то мужчиной с противоположной стороны комнаты и притворно смеется. Отец тоже ее замечает.

— Да, — говорит он нам через плечо. — Только оставайтесь за домом и держитесь подальше от машин — они до сих пор подъезжают, поняли?

— Пойдем, — шепчет мне Питер. — Если мы выйдем на улицу с твоим братом, то сможем найти какое-никакое уединение.

Глава 37

Элли

Несмотря на то что решила остаться в учебной подгруппе Роджера, от него я стала держаться на расстоянии. Тем не менее чувствовала некоторое пугающее влечение. Словно во мне жили одновременно две личности: первая чувствовала себя особенной, когда он хвалил мои «проницательные сочинения», а вторая желала его оттолкнуть из-за слухов, что он женат.

Однако я заметила, что он не носит обручального кольца.

Бо́льшую часть первого года я неустанно трудилась над учебой. Моя соседка по комнате отчаялась меня куда-то вытащить.

— Почему бы тебе не пойти на бал в студенческий клуб? — спросила она как-то. — Ты могла бы найти себе парня, — добавила она, явно надеясь сделать это сама.

— Мне не нравятся такие развлечения, — пробормотала я.

— Ты там никогда не была — откуда знать, пока не попробуешь? Пойдем. Там будет весело! Давай я хотя бы научу тебя подводить глаза. Ты не узнаешь свое лицо!

Так и вышло. Но когда в зеркале отразилась новая взрослая я, мне показалось, что там мелькнула моя мачеха, которая всегда носила обильный макияж.

«Какое ты имеешь право, — почти услышала я ее голос, — прихорашиваться после того, что со мной сделала?»

— Как это смыть? — спросила я, все больше паникуя.

— Да не волнуйся ты так! На, протри глаза вот этим. — Соседка покачала головой: — Ох и странная ты, Элли.

А то я без нее не знала.

И все же в тот вечер я не смогла удержаться, чтобы не постоять у входа в клуб, слушая музыку, от которой дрожал пол, пока все танцевали внутри. Если бы все сложилось по-другому — я бы могла стать одной из них. Свободной, счастливой и умеющей веселиться.

Я осталась в Рединге после окончания летнего семестра. Разве у меня был выбор? Из Хайбриджа меня выпустили без официальной поддержки. У меня не было родных, к которым я могла бы отправиться. В общежитии имелось некоторое количество комнат для иностранных студентов, которые не ездили домой. Я была единственной англичанкой среди них. Всех остальных ждали семьи. Хорошо, что по крайней мере деньги не являлись проблемой. Начиная с моего восемнадцатого дня рождения, я каждый месяц получала выплату из трастового фонда, созданного для меня дедушкой, — гораздо больше, чем мне требовалось.

Вскоре мне даже понравилось находиться в универе, когда вокруг почти никого не было. В коридорах царила тишина, в столовой мальчики-первокурсники не обзывались и не кидались друг в друга булочками. Парки были прекрасны, я любила сидеть там на скамейке под чудесной магнолией и читать. В то лето я прорабатывала творчество Герберта Эрнеста Бейтса [13]. Я предпочитала его книги о семействе Ларкин его же более серьезным романам, поскольку в них он писал о семье, в которой все любили друг друга.