Джейн Корри – Я отвернулась (страница 46)

— Открывай! — командует он, словно фокусник.

Я почти ничего не вижу. Горло сжимается от страха.

— Постой, — слышен голос Стива. — У меня где-то есть фонарик. — Он шумно роется в рюкзаке. — Ага, вот он. Теперь ты сможешь все разглядеть получше.

По бокам каменные полки. На одной — спальный мешок. Есть еще одеяло и газовая горелка.

Рядом — несколько консервных банок и бутыли с водой.

— Ты меня долго собираешься тут держать? — всхлипываю я.

— Держать? — Его голос мягок. — Ты не пленница, Джо.

Он сказал мне имя, а я назвала свое. Теперь жалею об этом.

— Ну, мне так показалось.

— Если хочешь, я отведу тебя обратно в город, — говорит он. Похоже, он обижен. — Но предупреждаю, там непросто. Здесь нет кризисного центра, и даже если у тебя есть деньги — люди из гостиниц нас не пускают. Они думают, что мы напустим блох в их постели.

Я колеблюсь. Он это видит.

— Или, — продолжает он, — можешь остаться здесь со мной, а я приготовлю бобовое карри вон на той горелке. Ты любишь перец чили?

Какое это имеет значение, черт возьми? Вдруг он набросится на меня, как Пол в Бристоле?

— Можешь взять мой спальный мешок, — говорит Стив, словно читая мои мысли. — У меня есть одеяло. Ляжем в разных концах пещеры, если тебя это беспокоит. — Он касается моей руки. — Ну правда, Джо. Тебе не о чем волноваться. Я не такой человек.

— Так какой же ты и почему на самом деле бросил бухгалтерию? — выпаливаю я. — Проворовался?

Стив чиркает спичкой, чтобы зажечь горелку, и затем отвечает:

— Разумеется, нет! — Он выглядит задумчивым. — Это довольно долгая история. В школе я хотел стать художником, но родители посчитали, что я должен найти нормальную работу. Так что я учился на бухгалтера. Несколько лет. Работал в центре Лондона.

— Разве у тебя не было семьи? Я имею в виду жену, детей?

— Мне бы очень хотелось. Я даже был помолвлен с одной. Но в последний момент она передумала. Сказала, что я скучный.

Его голос звучит так, словно кто-то только что ударил его в живот. Бедняга.

— И вот однажды, в обеденный перерыв, я увидел, что перед Национальной галереей на коленях стоит человек и рисует на асфальте мелками. Я остановился рядом, потрясенный изображенной панорамой Лондона. Он сказал, что бездомный. Я дал ему несколько монет. Каждый день после этого я останавливался поговорить с ним и купить ему горячий напиток и бутерброд. Однажды он протянул мне желтый мелок. «Хотите попробовать? — сказал он. — Раскрасьте солнце».

Я тоже опустился на четвереньки — прямо в офисном костюме — и сделал это. Я ощутил свободу, которую никогда раньше не испытывал. Отправился прямиком в офис и написал заявление об увольнении. Когда я рассказал родителям, они решили, что я чокнулся. Но теперь, по крайней мере, никто не сможет сказать, что я скучный.

Он издает сухой смешок — из тех, что звучат невесело.

— Сначала я сказал себе, что беру творческий отпуск, чтобы прогуляться вдоль всего Юго-Западного побережья. Но когда закончил, мне не хотелось домой. Так что я просто развернулся и пошел обратно в Корнуолл. С тех пор прошло пятнадцать лет. Мне скоро полтинник стукнет.

— А чем ты платишь за еду? — интересуюсь я, наблюдая, как он вываливает две банки в кастрюлю и начинает помешивать.

Он отвечает с интонацией «кто бы спрашивал»:

— Меня мое искусство всегда прокормит. Родители постоянно рвутся помочь, но я обхожусь. Я выбрал свой путь и сам за себя в ответе. Время от времени звоню им; им теперь почти восемьдесят. Иногда возвращаюсь в Кембридж, чтобы их навестить. Мой отец — он тоже был бухгалтером — сказал однажды, что, будь у него шары покрепче, сделал бы то же, что и я. А мать расстраивается, что у меня ни жены, ни детей.

Я сажусь там, где Стив расстелил одеяло.

— Поди, туго пришлось на улицах, после теплого-то офиса?

— Конечно. Как-то один парень в подворотне хотел перерезать мне глотку за то, что я случайно занял его место. Но я его отговорил.

— И что ты ему сказал?

— Я сказал, оно не стоит того, чтобы провести остаток жизни в тюрьме. Я понял, что если разговаривать с людьми, то они не так страшны, как кажутся. И уличное искусство помогает. Люди всегда останавливаются поболтать о картинах и спросить, зачем я это делаю. А у меня одно правило. Всегда говорить правду.

Он что, с приветом? Человек человеку волк. Это всем известно.

Стив в последний раз перемешивает блюдо и раскладывает бобы по мискам.

— Вот. Налетай.

Я начинаю есть прямо пальцами. Ого, вкусно!

— Прости. Забыл дать тебе это.

Он протягивает мне пластиковую ложку и сам принимается за еду.

— А что насчет тебя? — спрашивает он. — Как ты оказалась на улице?

Я стараюсь помнить о хороших манерах и проглатываю то, что у меня во рту, прежде чем ответить.

— Я совершала ошибки касательно мужчин и выпивки, — коротко говорю я. Мне неловко, что я не рассказываю так подробно, как он, но ему необязательно знать все. — Вообще-то, сейчас я не пью, — быстро добавляю я. — Просто пытаюсь осесть где-то в спокойном месте. Найти жилье, работу.

Стив смотрит на меня задумчиво и на секунду напоминает мне кого-то из прежних, лучших времен. А может, это просто мое воображение.

13.37. 17 августа 1984 года

По пути в сад официантка предлагает нам бокалы с шампанским. Я никогда раньше не пила спиртного.

— Возьми, что ты? — уговаривает Питер.

Отец всегда говорил, что я не должна пробовать алкоголь, пока мне не исполнится шестнадцать, но сейчас они с Шейлой затерялись в толпе гостей. Мне хочется выглядеть взрослой перед Питером.

Оно прохладное на вкус. Шипучее. Одну из самых популярных девочек интерната исключили за то, что она тайком пронесла в общежитие начатую бутылку джина. Видимо, он «ударил ей в голову», что бы это ни означало. Я жду, когда то же самое случится со мной, но не чувствую ничего особенного.

— Можно мне тоже глотнуть? — спрашивает Майкл.

— Ни в коем случае! — говорю я. — Хочешь добавить мне неприятностей с твоей матерью?

Питер бросает на меня понимающий взгляд. Я немного рассказывала ему о Шейле в нашей переписке.

— Все так же, да?

Я киваю, не желая больше ничего говорить в присутствии брата — на случай, если он потом доложит. «Элли говорит, что ты заноза в заднице», — ляпнул он Шейле во время последних каникул. Затем это дошло до отца, и я на неделю лишилась половины карманных денег. Ирония ситуации заключалась в том, что я обычно не использовала подобные выражения вне общежития — оно случайно выскользнуло в один досадный момент, а брат оказался рядом, но он это запомнил!

Теперь Майкл, рассерженный, что я не поделилась с ним напитком, через большое французское окно убежал на лужайку. Мы с Питером идем бок о бок через огромный сад, чтобы его найти. Левая рука Питера ласкает мою. Все мое тело охватывает восхитительный трепет. Он делает это нарочно? Откровенно и дерзко я глажу его руку в ответ.

Глава 39

Элли

Студентам вроде меня, на первом курсе жившим с соседями, на втором предоставили прекрасные просторные отдельные комнаты. Мне нравилось уединение. Моя бывшая соседка стала слишком любопытной. Однажды она попросила одолжить ей тампон. Я сказала, что никогда ими не пользуюсь. Она закатила глаза.

— Ну, прокладку, значит!

— Прости, — резко ответила я. — У меня не бывает месячных.

— Что-что?

Мне следовало держать рот на замке. Но правда заключалась в том, что после происшествия с Майклом они прекратились и больше не возвращались.

Я пожала плечами:

— Вот такая штука.

— Но… как же ты собираешься однажды завести детей?

— Я не хочу иметь детей.

— Почему?

— Дети — слишком большая ответственность.