Джейн Корри – Я отвернулась (страница 40)
— Только взгляни на это! — говорю я Тиму.
Но он сидит на диване, поставив ноги в грязных кроссовках на узорчатый голубой ковер, и поигрывает пультом дистанционного управления. На экране мультфильм.
— Я всегда смотрел это, когда был маленьким, — мечтательно говорит он.
Я вспоминаю, что где-то живет женщина, которая не может ни спать, ни есть, потому что не знает, где ее сын.
— Тебе никогда не приходило в голову связаться с мамой и сообщить ей, что с тобой все в порядке? — спрашиваю я.
— И чтобы ее мужик снова меня избил?
— Может, она его уже прогнала.
— Спорим, что нет?
— А как насчет того, чтобы попытаться найти отца?
Тим с отвращением сплевывает на красивый ковер.
— Он нас бросил еще до моего рождения.
— Должно быть, тебе пришлось нелегко.
— Ничего, я привычный.
Почему все так — даже если наши родственники поганцы, мы все равно нуждаемся в чувстве принадлежности к семье?
Я иду в ванную, взяв с собой новую одежду. В трейлере у нас не было чистых вещей, чтобы переодеться, так что мы просто спали в том, в чем ходили. А сейчас, в этом шикарном гостиничном номере, между нами возникла неловкость, которой раньше не было.
Но все равно это удивительно прекрасно, думаю я, лежа в горячей воде и шевеля пальцами ног. Затем, просто чтобы посмотреть, что произойдет, я поворачиваю рычаг между кранами. Внезапно поток воды хлещет из огромного душа надо мной. Она ледяная.
Я испускаю вопль.
— Ты в порядке? — кричит Тим.
Но я уже нашла положение, в котором вода горячая.
— Все путем! — кричу я в ответ. Вода попадает в рот, и я понимаю, что хохочу, потому что все это чертовски забавно. Кто бы мог подумать, что мы окажемся в таком дворце? Здесь есть даже фен на стене — не то чтобы он был мне нужен — и великолепное огромное зеркало. На полочке сбоку тюбик зубной пасты и пакетик с новой зубной щеткой. Я так давно не чистила зубы, что привыкла к своему собачьему дыханию — хотя и заметила, как американка отступала на шаг, когда подходила слишком близко. Паста свежая и мятная, приятная на вкус.
— Твоя очередь, — говорю я, выходя.
Тим по-прежнему смотрит мультики, валяясь на диване с Лакки, который уютно устроился в его объятиях.
— Мне и так нормально.
Кажется, он все еще злится на меня.
— Неужели ты не хочешь помыться?
— А смысл? Все равно снова испачкаемся.
Я разглядываю свои чистые ногти.
— Почувствуешь себя лучше.
— Привыкаешь к шикарной жизни, да?
— Возможно. Почему бы тебе все-таки не надеть новую одежду?
— Потому что вещи, которые она купила, мне малы. Мне кроссовки нужны.
Нам обоим нужны. Мои ноги до сих пор шершавые и натертые от износившихся подошв. Я нахожу картонку с гостиничным меню для заказа в номер, и малюсенькими ножницами из швейного набора, найденного на столе, вырезаю из нее две стельки. Затем запихиваю их в свою обувь. Не ахти что, но на какое-то время сойдет.
Я ложусь в кровать, оставив Тима смотреть телевизор. Он не сводит глаз с экрана, будто находится не здесь. Я тоже в другом мире. Матрас такой мягкий, что я в нем утопаю. Не могу вспомнить, когда в последний раз спала на подушке. Я вырубаюсь мгновенно.
Просыпаюсь будто от толчка. В номере темно, если не считать света от бормочущего телевизора. Но есть и другой звук.
Это Тим.
— Мама, мама. — Он снова разговаривает во сне и плачет.
Лакки тихонько поскуливает и облизывает его лицо.
Я встаю и приседаю рядом с Тимом.
— Все хорошо, — говорю я, поглаживая его руку.
Кажется, это его успокаивает. Вскрики превращаются в тихие всхлипывания. Затем в ровное дыхание. Я смотрю на его лицо, которое выглядит еще моложе во время сна, и осторожно убираю прядь волос с его глаза. Словно я действительно его мама. От этого я чувствую себя счастливой и грустной одновременно.
Потом на цыпочках возвращаюсь в свою постель. Но не могу уснуть. В конце концов я сажусь на кровати, и всякие мысли проносятся в голове. Половина из них даже не имеет смысла.
Я встаю. Хочется еще раз принять душ — когда я снова буду в такой ванной? Наверно, никогда. Но боюсь разбудить мальчишку. Я поглаживаю пальцами пушистые белые полотенца. Они слишком большие, чтобы вынести их с собой в полиэтиленовом пакете, но можно стащить несколько кусочков этого прекрасного мыла. Затем я надеваю новую одежду, а старую бросаю кучей в углу.
В ящике комода под зеркалом лежит узорчатая гостиничная бумага. Я пишу две записки крупными печатными буквами. Бросаю последний взгляд на Тима, свернувшегося в постели, теперь уже спокойного. Лакки спит, устроив голову на сгибе его руки. Первую записку я оставляю на полу рядом с ними, чтобы Тим увидел ее, когда встанет. Я ловлю себя на том, что посылаю им воздушный поцелуй. Наверно, стала слишком мягкосердечной с возрастом.
Я тихо закрываю за собой дверь нашей спальни. Затем на цыпочках иду по коридору туда, где спят американцы, и подсовываю им под дверь вторую записку.
Чувствуя себя дерьмово, я спускаюсь вниз. Там стойка администратора — такая блестящая, словно кто-то полирует ее каждый день, — и за ней молодая девушка с каштановыми волосами, стянутыми в пышный «конский хвост». Наверно, из-за того, что теперь я чистая и в новой одежде, она не стреляет в меня взглядом «тебе здесь не место», которым нас наградил парень за этой стойкой вчера, когда мы только прибыли.
Я выхожу на улицу. Здесь ветрено. Дрожа, я иду к телефонной будке, которую видела вчера по дороге в отель.
— Полицию, пожалуйста, — говорю я измененным голосом. — Я звоню, чтобы сообщить о мальчике, сбежавшем из дома. Он называет себя Тимом, но я не думаю, что это его настоящее имя. Я знаю, где он.
—
Глава 33
Элли
Из окна своей камеры я вижу, как подъезжает большой белый фургон. Он вкатывается во двор внизу. Вооруженные охранники в форме выводят женщину. Она молодая, одетая в бежевые брюки и нарядную куртку, и это наводит на мысль, что нашу новую «обитательницу» привезли сюда прямо из зала суда. Она выглядит растерянно, как будто ее ведут на виселицу, — как и я, когда только прибыла. Примерно то же происходило со мной и в Хайбридже.
Сейчас к ЭКТ [10] относятся неодобрительно, и даже тогда многие профессионалы уже перестали ее использовать. Но Хайбридж — частное учреждение, и люди, которые им управляли, сами себе писали законы.
Меня привели в другую часть санблока. Она напоминала операционную, точно такую же, как в «Ангелах», которых мы часто смотрели по телевизору с бабушкой Гринуэй еще до того, как родился Майкл и все изменилось. На стенах вокруг не было никаких картин. Яркий свет слепил. Я лежала на приподнятой кровати. Там присутствовал человек в белом халате, который назвался анестезиологом, а также Корнелиус. Одна из медсестер держала меня за левую руку. Другая за правую. Мою грудь опоясывали удерживающие ремни. Я чувствовала на голове что-то похожее на шлем. Никак не могла до него дотянуться.
— Начинаем обратный отсчет, — скомандовал Корнелиус. — Десять, девять, восемь…
Когда я открыла глаза, мне на минуту показалось, что я вернулась в свою прежнюю спальню с миленькими розово-голубыми занавесками в цветочек и лежу в кровати, на которой так любил прыгать Майкл.
— Элли? Ты слышишь?
Отец! Он пришел, чтобы разбудить меня и отправить в школу. А потом мы пойдем в парк. Майкл будет качаться на качелях.
Этот голос не похож на отцовский, поняла я. Он гораздо ниже. И он не может будить меня в школу, потому что я в школе-интернате, так? Может, в моем почтовом ящике окажется письмо от Питера и рисунок от Майкла с большим красным крестом для поцелуя внизу.
— Как ты себя чувствуешь, Элли?
Мужчина смотрел на меня сверху вниз. Его пронзительные синие глаза показались знакомыми, но я никак не могла вспомнить, кто он такой.
— Как меня зовут, Элли?