Джейн Блэквуд – Искусство быть Тенью. Предел прочности. Том 1 (страница 1)
Джейн Блэквуд
Искусство быть Тенью. Предел прочности. Том 1
Глава 1. Свет в темноте.
***
Поместье Чейзов было не домом, а музеем холодной, безупречной роскоши. Для маленького Итана детство отмерялось не годами, а бесконечной чередой ухаживающих гувернанток и горничных. Его мать, изящная и хрупкая Эстер, сбежала из этой позолоченной клетки, когда ему было шесть лет, не вынеся ледяного деспотизма своего мужа, Константина Чейза. Она не попрощалась. Она просто исчезла, оставив после себя лишь легкий запах духов и пустоту в сердце мальчика.
Его отец, оскорбленный и ожесточенный этим побегом, видел в сыне не ребенка, а наследника. Объект для дрессировки. Детские комнаты были просторными и заполненными самыми дорогими игрушками, но в них не было тепла. Прислуга, которую нанимал Константин, была идеальна в своем деле: бесшумна, эффективна и абсолютно безэмоциональна. Они выполняли свои обязанности – кормили, одевали, следили за чистотой с отстраненностью роботов. Они боялись гнева хозяина и потому не смели проявлять к мальчику ни капли нежности. Их руки поправляли ему воротник, не касаясь кожи. Их голоса отдавали распоряжения, не неся в себе ни утешения, ни одобрения.
Итан рос в атмосфере идеального, стерильного холода. Он учился скрывать свои потребности в ласке, понимая, что они воспринимаются как слабость. Его мир состоял из ожидания одобрения отца, и молчаливого обслуживания со стороны людей, чьи глаза смотрели сквозь него.
Пока в их доме не появилась Эвелин.
Эвелин была другой с самого первого дня. Она пришла не из агентства, обеспечивающего «проверенный персонал для элиты». Ее прислала какая-то дальняя родственница, и в ее резюме была не безупречность, а искренность.Она смотрела на него. Не сквозь него, не оценивая чистоту его рубашки, а именно смотрела – своими теплыми, карими глазами, в которых читались любопытство и доброта. Она нарушала правила: иногда тихо смеялась, могла незапланированно повести его кормить уток на озеро, а однажды, когда он упал с велосипеда, она не побежала за антисептиком, а сначала обняла его, прижала к себе и прошептала: «Все хорошо, я здесь, сейчас все пройдет».
Для Итана это было шоком. Ее прикосновения не были функциональными. Они были… утешающими. Ее голос мог быть строгим, но в нем всегда звучала забота, а не страх перед наказанием. Она стала его тихим оазисом в ледяной пустыне его детства. Она читала ему книги не монотонно, а разными голосами, приносила из дома еще теплое печенье, которое пахло совсем иначе, чем идеальные бисквиты их шеф-повара.
Итан, как утопающий, вцепился в это тепло. Он начал смеяться. Стал больше говорить. Он бежал к ней после уроков, чтобы показать свою оценку, зная, что в ответ увидит не кивок одобрения, а искреннюю, сияющую улыбку. Он поверил, что нашел то, чего его лишили, – безусловную любовь. Он позволил себе быть просто ребенком.
Глава 2. Обещание.
Эвелин была другой. От нее пахло не духами и не строгостью, а ванилью и теплом. Она не боялась испачкать руки, спускаясь с ним к старому причалу на озере, что находился в отдалении от парадных видов поместья.
И вот однажды вечером он показал ей свою главную тайну – старую лодку, полусгнившую, привязанную к свае. Он часто прятался здесь, когда отец бывал особенно зол.
– Видишь вон ту звезду? – Эвелин протянула руку к небу, где зажигалась первая, самая яркая точка. Ее рука была мягкой и надежной на его плече. – Говорят, это страж. Он смотрит за всеми, кто заблудился.
– Он… он найдет мою маму? – тихо спросил Итан, вжавшись в ее бок. Он никогда не говорил о матери ни с кем, кроме нее.
Эвелин помолчала, и ее молчание было полным понимания, а не жалости.
– Он смотрит за тобой, Итан, – она обняла его. – Чтобы ты никогда не чувствовал себя потерянным. Пока есть кто-то, кто о тебе помнит, ты не пропадешь.
Он поверил ей. В тот миг, в сумерках, у воды, он поверил, что у него есть якорь. Что она и есть его страж. Он сжал в кармане подаренную ею гладкую гальку – «камень храбрости». Она была теплой от его ладони.
– Обещай, что не уйдешь, – вырвалось у него вдруг, страстно и отчаянно.
– Я всегда буду помнить о тебе, – мягко ответила она, избегая прямого ответа, но для него и этого было достаточно.
Он был почти счастлив.
Именно поэтому ее уход стал не просто потерей няни. Это было второе, окончательное и куда более жестокое предательство. Первую мать у него отнял отец. Вторая ушла сама.
Добровольно.
Сначала он не верил. Думал, что она заболела. Потом – что уехала на день-два. Но дни превращались в недели. Он караулил ее у ворот, прислушивался к шагам в коридоре. Отец, Константин Чейз, отмахнулся от его вопросов холодным: «Она нам больше не служит. Забудь о ней. Чейзы не цепляются за прислугу».
Но Итан цеплялся.
Ее не было неделю. Потом две. Потом месяц.
Отец сказал, что она уволилась. Уехала. Что она была всего лишь служанкой, и он должен забыть о ней.
Но Итан не верил. Он прокрадывался в ее бывшую комнату над гаражом. Она была вычищена до скрипа, пуста и мертва. Ни запаха ванили, ни книжки со сказками на тумбочке. Ничего.
Он сбежал к причалу. Его личное убежище теперь было проклятым местом. Старая лодка болталась на воде, напоминая о том вечере. Небо было ясным и безжалостно звездным.
– Ты обещала! – прошептал он в темноту, сжимая в кулаке тот самый «камень храбрости». – Ты сказала, что будешь помнить! Ты лгала!
Его шепот перешел в крик, полный детской, неподдельной ярости и боли. Он швырнул камень в черную воду озера. Всплеск был тихим и окончательным.
– Все врут! Все бросают! – он кричал уже не в небо, а в собственное предательское горе.
Он остался совсем один. Небо с его бесстрастными стражами было пустым. В мире не осталось ни одного взрослого, которому можно было бы доверять. Только отец, который видел в нем лишь наследника, продолжение фамилии, а не сына.
Глава 3. Искажение.
Он медленно поднялся с земли, вытер лицо рукавом дорогого, но грязного теперь свитера. Внутри него что-то замерло и превратилось в лед. Боль была невыносимой, поэтому он решил ее больше никогда не чувствовать.
Никогда.
Он посмотрел на воду, где исчез его «камень храбрости». Теперь его храбрость будет другого рода. Он больше никогда не будет тем мальчиком, который жаждет любви. Он станет тем, кого боятся. Тем, кто бросает первым. Тем, кто владеет и контролирует.
Он развернулся и пошел назад к дому-крепости. Его шаги были уже не шагами ребенка. Это были мерные, полные новой, холодной решимости шаги будущего тюремщика. Он только что заложил первый камень в фундамент своей собственной, невидимой тюрьмы.
В его детском сознании сложилась простая, ужасающая картина: его бросила родная мать. А теперь бросила и та, кто заменил ее. И самое невыносимое – ее уход не был связан с ним. Он не был настолько плох, чтобы его бросить. Он просто… стал ненужным. Его выбросили, как старую игрушку.
Внутри маленького Итана что-то сломалось и перекристаллизовалось в нечто холодное и твердое.
Это была вина и ярость. Он решил, что, должно быть, в нем самом была какая-то фатальная ошибка, дефект, который заставлял женщин уходить. Это породило глубинную ненависть к себе, которую он позже будет проецировать на весь мир. И одновременно – дикую, бессильную ярость на Эвелин. Как она посмела?
В его сознании произошло искажение любви. Она стала синонимом боли, потери и предательства. И если любовь – это слабость, тогда тот, кого любят, получает власть причинять боль. А тот, кто любит, обречен страдать. Вывод был прост: чтобы никогда больше не чувствовать эту боль, нужно самому держать все ниточки контроля. Любить – значит владеть. Быть любимым – значит быть тем, кем владеют. И лучше быть владельцем.
И вместе с этим началась мания контроля. Его детский мир дважды рухнул из-за событий, которые он не мог контролировать. С тех пор его единственной потребностью стало тотальное контролирование всего и вся. Никаких неожиданностей. Никаких внезапных уходов. Если ты принадлежишь ему, ты не имеешь права уйти. Никогда.
Прошло 10 лет.
Итан разбирал папки в кабинете отца, готовясь постепенно брать бразды правления в свои руки. Константин, холодный и практичный, наконец-то начал видеть в сыне достойного преемника. Он вручил ему ключ от старого сейфа с семейными документами – символ растущего доверия.
Итан методично сортировал акции, документы на недвижимость, страховые полисы. Его движения были точными, выверенными. Он давно заморозил внутри себя того мальчика с причала, и теперь его главными чертами были холодная эффективность и абсолютный контроль.
И тогда он наткнулся на нее. Небольшую папку с грифом «Персонал. Уволенные». Его взгляд машинально скользнул по списку. И зацепился за знакомое имя.
Эвелин Хилс.
Кровь не бросилась в лицо. Наоборот, он почувствовал ледяную волну, сковывающую виски. Он медленно, почти механически, вытащил личное дело.
Сухие кадровые документы: рекомендации, дата приема… дата увольнения. И – официальная причина, указанная в ее заявлении: «Увольнение по собственному желанию в связи с замужеством и беременностью».