Джеймс Типтри-младший – Счастье — это теплый звездолет (страница 44)

Администратор тоже это запомнил и с негодованием доложил, что Аин зарегистрировался один. Никакой женщины с ним не было, но она могла лететь с пересадкой (уже было известно, что у Аина есть спутница).

Рейс Аина летел через Исландию, с остановкой на час в аэропорту Кеблавик. Аин вышел в парк рядом с аэропортом и, поеживаясь, с наслаждением вдохнул морской воздух. Сквозь стоны бульдозеров слышно было, как море громадными лапами наигрывает расходящиеся гаммы на клавишах берегов. В парке желтела рощица берез, у тропинки щебетала стайка каменок. «Через месяц они прилетят в Северную Африку, — подумал Аин. — Две тысячи миль крошечным крыльям махать придется». Он достал из кармана пакетик, накормил птиц крошками.

Здесь сил у женщины прибавилось. Она вдыхала ветер с моря, устремив на Аина огромные глаза. Над ней золотились березы — такие же, как те, среди которых он увидел ее впервые, в тот самый день, когда началась его жизнь… Тогда он сидел на корточках у коряги, разглядывая землеройку, и краем глаза заметил в трепете зеленой листвы промельк обнаженного девичьего тела, светлого, розовеющего, которое двигалось к нему в зарослях золотистых папоротников. Юный Аин задержал дыхание, ткнулся носом в сладкий мох, сердце у него заколотилось — бум-бум! Внезапно он уставился на невероятный водопад ее волос, стекающий по узкой спине и вихрящийся у округлых ягодиц, а землеройка пробежала по его замершей руке. Гладь озера пыльным серебром застыла под туманными небесами, у берега проплыла ондатра, легкая рябь качнула золотистые листья на воде. Тишина объяла все вокруг. В чаще, где скрылась обнаженная девушка, пылали факелы деревьев, отражались в сияющих глазах Аина. Уже потом он решил, что видел дриаду.

На борт самолета в Глазго Аин поднялся последним. Стюардесса подтвердила, что он, кажется, нервничал. Женщину она не запомнила — на рейсе было много женщин. И детей. И список пассажиров составили с ошибками.

В аэропорту Глазго один из официантов вспомнил, как человек, похожий на Аина, заказал шотландскую овсянку и съел две порции, хотя, конечно, это была не настоящая овсянка. Молодая мать с коляской видела, как он кормил птиц какими-то крошками.

У стойки регистрации авиакомпании ВОАС с доктором Аином столкнулся профессор из Глазго, который летел на ту же московскую конференцию. У этого профессора Аин когда-то учился (как выяснилось впоследствии, аспирантуру Аин заканчивал в Европе). В полете, где-то над Северным морем, они разговорились.

— Я как раз и полюбопытствовал, — рассказывал потом профессор, — отчего это он летит не прямым рейсом. А он мне ответил, что на прямой рейс билетов не было.

(Оказалось, что Аин солгал: прямым рейсом в Москву он не полетел, чтобы не привлекать к себе внимания.)

Профессор восторженно отзывался о трудах Аина:

— Да, он блестящий ученый. Настойчивый. Очень целеустремленный. Иногда какая-нибудь концепция, а зачастую простая, самая очевидная связь привлекала его внимание, и он погружался в ее всестороннее изучение, вместо того чтобы переходить к дальнейшим разработкам, как поступили бы иные, менее дотошные умы. Поначалу мне казалось, что это признак некоторой ограниченности. Однако же вспомните знаменитое изречение о том, что способность удивляться обычным вещам свойственна лишь высокоразвитому интеллекту[45]. Разумеется, впоследствии он всех нас потряс своими исследованиями ферментативной конверсии. Жаль, что ваше правительство лишило его возможности и дальше работать в этом направлении. Нет, он об этом ничего не говорил, молодой человек. Мы в основном обсуждали мои труды. Как ни странно, он следил за моими исследованиями. Кстати, меня очень удивило, что его интересовало мое отношение к этим проблемам. Мы с ним не виделись лет пять, и мне показалось, что он… да, устал, пожалуй. Впрочем, как и все мы. По-моему, поездка его обрадовала. И всякий раз, как самолет совершал посадку — и в Осло, и даже в Бонне, — он выходил проветриться, ноги размять. Да, птиц кормил, как обычно. Он всегда это делал. Что я могу сказать о его личной жизни? О его взглядах? О связях с радикальными кругами? Молодой человек, я с вами беседую исключительно из уважения к тому, кто вас ко мне направил. С вашей стороны большая наглость дурно отзываться о Карле Аине, а тем более утверждать, будто он способен на злодеяния. Всего хорошего.

О женщине в жизни Аина профессор не упомянул.

Да и упоминать было нечего, хотя Аин не расставался с ней с университетских лет. Он ничем не выдавал своей страсти, своего преклонения перед чудесным богатством ее тела, перед ее неисчерпаемостью. Все свободное время он посвящал только ей. Иногда они встречались у всех на виду, в кругу друзей, притворяясь, что едва знакомы, с напускным безразличием любуясь пейзажами. А наедине… о, наедине страсти бурлили неуемно. Он восторгался ею, обладал ею, раскрывал все ее секреты. Ему снились ее сладостные укромные уголки, ее восхитительные белоснежные округлости, залитые лунным светом, и его безудержная радость не знала границ.

В то время казалось, что посреди птичьих трелей и заячьих танцев на лугах ничто не угрожает ее хрупкой уязвимости. Да, иногда она покашливала, но ведь и он, бывало, плохо себя чувствовал… В те годы он совершенно не помышлял о тщательном изучении заболевания.

На московской конференции Аина видели все, что неудивительно, принимая во внимание его известность в научных кругах. Конференцию устроили для избранных, ученых с мировым именем. Аин приехал с опозданием. Первые два докладчика уже выступили, в тот день его доклад был третьим — и последним.

С Аином беседовали многие, за обедом подсаживались к нему за стол. Сам он говорил мало, но это никого не удивляло — он слыл человеком застенчивым и лишь изредка вступал в обсуждения. Те, кто был с ним знаком поближе, обратили внимание на то, что он устал и нервничал.

Какой-то индиец, специалист по молекулярным технологиям, заметив ингалятор Аина, пошутил на тему азиатского гриппа. Коллега из Швеции припомнил, что за обедом Аина пригласили к телефону, — ему звонили из США; вернувшись к столу, Аин объяснил причину звонка — из его лаборатории что-то пропало. Это стало предметом новых шуток, и Аин непринужденно добавил: «Да, весьма активный препарат».

Тут один из делегатов конференции, китайский ученый-коммунист, разразился гневной пропагандистской речью об опасностях бактериологического оружия и обвинил Аина в его разработке, на что Аин невозмутимо ответил: «Вы совершенно правы». Китаец обескураженно умолк. По негласной договоренности никто не обсуждал ни военного, ни промышленного применения подобных средств. Никаких женщин рядом с Аином не видели, если не считать престарелой мадам Виальш в инвалидном кресле — но она вряд ли занималась подрывной идеологической деятельностью.

Доклад Аина особого успеха не имел. Аин не любил и не умел выступать, хотя всегда выражал свои мысли ясно, как свойственно первоклассным умам. Однако на московской конференции он не сказал ничего нового и говорил невнятно; впрочем, слушатели сочли, что сделано это из соображений государственной безопасности. Затем Аин начал путано излагать свои взгляды на ход эволюции, пытаясь объяснить, что именно идет не так, но, услышав о Хадсоновых птицах-звонарях, якобы «поющих для будущих созданий»[46], многие решили, что докладчик пьян.

А к концу доклада Аин, внезапно отринув всяческую осторожность, в четырех предложениях подробно и четко описал методы и процедуры, с помощью которых ему удалось вызвать мутацию вируса лейкемии. Затем он коротко и ясно объяснил, как именно мутировавший вирус влияет на организм, причем упомянул, что с наибольшей силой он воздействует на высших приматов, а уровень излечения низших млекопитающих и прочих теплокровных животных приближается к девяноста процентам. Переносчиками вируса служат, опять же, любые теплокровные. Более того, вирус сохраняет свою жизнеспособность практически в любых средах и может передаваться воздушно-капельным путем. Степень инфицирования очень высока. В конце доклада Аин, как бы между прочим, заметил, что все испытуемые — будь то животные или случайно зараженные люди — прожили не дольше двадцати двух дней.

Тишину, воцарившуюся в зале, прервал громкий топот: египетский делегат со всех ног бросился к дверям. Туда же устремился американский делегат, опрокинув золоченый стул.

Аин как будто не сознавал, насколько его доклад ошеломил слушателей. Все происходило с неимоверной быстротой: делегат, сморкавшийся в носовой платок, ошарашенно таращил глаза; еще один, раскуривавший трубку, вскрикнул, когда спичка опалила ему пальцы. Два делегата, которые переговаривались у дверей, не расслышали заявления Аина, и смех их нарушил молчание обомлевшего зала, где витало эхо последних слов докладчика: «…бессмысленно и пытаться».

Как выяснилось впоследствии, Аин объяснял, что вирус воздействует на организм через иммунную систему, так что бороться с инфекцией невозможно.

На этом доклад был окончен. Аин оглядел присутствующих, ожидая вопросов, потом сошел с трибуны и направился к выходу. За ним потянулись люди. У дверей он обернулся и сердито сказал:

— Разумеется, это очень и очень плохо. Я вас об этом предупреждал. Мы все были не правы. А теперь все кончено.