Джеймс Скотт – Против зерна: глубинная история древнейших государств (страница 45)

Самые известные варвары, «звезды» истории, по сути, ничем не отличались от более древних и меньших по численности безгосударственных народов – охотников и собирателей, подсечно-огневых земледельцев, морских собирателей и пастухов, которые совершали набеги на небольшие государства и торговали с ними. Уникальным отличием варваров стало беспрецедентное увеличение масштабов – конфедераций конных воинов, богатств равнинных государств, объемов и охвата торговли. Акцент на набегах в большинстве исторических хроник понятен, учитывая, какой ужас они вызывали у элит перепуганных государств, которые и снабдили нас письменными свидетельствами. Однако такая трактовка упускает из виду центральную роль торговли и важную роль набегов – скорее средства, чем цели. Очень точно это отметил Кристофер Бекуит, подчеркивая важность торговых путей:

Китайские, греческие и арабские исторические источники совпадают в том, что степные народы были заинтересованы прежде всего в торговле. Показательна в этом смысле осторожность, с которой народы Центральной Евразии совершали завоевательные походы. Они пытались избежать конфликтов и стремились заставить города мирно покориться. Только если те сопротивлялись или восставали, следовало воздаяние <…> Завоевания центральноевразийцев должны были предоставить им торговые пути или торговые города. Целью их обретения было обеспечение безопасности захваченной территории, чтобы собирать с нее налоги для оплаты социально-политической инфраструктуры правителей. Если все это похоже на то, чем занимались оседлые периферийные государства, то только потому, что они действительно занимались одним и тем же[248].

В целом первые аграрные государства и политические союзы варваров преследовали схожие цели – и те и другие стремились контролировать центры концентрации зерна и рабочей силы вместе с их прибавочным продуктом. Один из множества кочевых народов, живших набегами, монголы, сравнивал аграрное население с ра'ая – «стадами»[249]. И государства и варвары хотели контролировать торговлю в пределах своей досягаемости, покоряли и грабили государства, их основной военной добычей и главным торговым товаром были люди. С этой точки зрения аграрные государства и варвары были рэкетирами-соперниками, предлагавшими свою защиту.

Связь набегов и торговли хорошо видна на кельтском рубеже Римской империи, особенно в Галлии. Как уже отмечалось, республиканский Рим часто платил кельтам золотом, чтобы они не совершали на него набеги. Со временем кельтские города (оппидумы) превратились, по сути, в многонациональные торговые посты вдоль речных путей в Римскую империю и контролировали торговлю в регионе. В обмен на зерно, масло, вино, дорогие ткани и престижные товары кельты посылали римлянам сырье, шерстяные ткани, кожу, соленую свинину, дрессированных собак и сыры[250].

Потенциальные прибыли от контроля сухопутной и водной торговли расширялись в геометрической прогрессии по мере роста самой торговли. Отчасти развитие торговли объяснялось техническими факторами, например совершенствованием судостроения, парусной оснастки и навигации в открытом море, однако, в первую очередь, оно определялось ростом населения и городов вокруг Средиземного моря, Черного моря и основных рек, впадающих в них. Датировка расширения масштабов торговли весьма произвольна, но Барри Канлифф полагает, что уже к 1500 году до н. э. главные центры концентрации населения в Египте, Месопотамии и Анатолии стали основными потребителями товаров отдаленных рынков, а Крит превратился в главную морскую державу Средиземноморья благодаря торговле[251]. Триста лет спустя печально известные «морские народы» стали контролировать городские прибрежные центры Кипра и вытеснили древние аграрные государства из сферы управления торговлей. Первоначально торговля такими дорогими товарами, как золото, серебро, медь, олово, драгоценные камни, благородные ткани, кедр и слоновая кость, была монополизирована, насколько это было возможно, элитами аграрных государств. Однако к 1500 году до н. э. этой монополии пришел конец, а количество и разнообразие товаров невообразимо возросло.

Торговля на большие расстояния не была чем-то новым: еще до неолита ценные товары, если они были небольшими и легкими, обменивались на огромных расстояниях: обсидиан, драгоценные и полудрагоценные камни, золото и сердоликовые бусины. Новшеством стало не столько разнообразие товаров, сколько то, что она становилась оптовой и велась на все более далекие расстояния через все Средиземноморье. Египет стал «житницей» восточного Средиземноморья, отправляя зерно морем сначала в Грецию, а позже в Рим. Важным отличием новой эпохи стало и то, что товары, которые выращивались, собирались и добывались зй пределами аграрного центра государств обрели экспоненциально расширяющийся потенциальный рынок. Товары из горных и болотистых районов, с высокогорных плато и морских окраин, которые прежде имели лишь местное хождение, теперь продавались «по всему миру». Огромным спросом пользовались пчелиный воск и битум, необходимые для конопачения судов. Ароматная древесина, например, камфорного и сандалового дерева, как и ароматные смолы, такие как ладан и мирра, высоко ценились. Сложно переоценить значение этой трансформации: внезапно периферия и полупериферия первых государств стали источником ценных товаров, для которых появился внушительный рынок. Собирательство на суше и на море, как и охота, превратились в прибыльную коммерческую деятельность.

Несколько кратких аналогий помогут понять значение произошедшего. В IX веке, по мере роста торговых связей между Китаем и Юго-Восточной Азией, масштабы охоты и собирательства в лесах Борнео резко возросли. Некоторые авторы утверждают, что остров, прежде практически не заселенный, вдруг оказался заполнен лесными собирателями, которые надеялись воспользоваться новыми торговыми возможностями – продажи камфорного дерева, золота, слоновьей и носорожьей кости, пчелиного воска, редких специй, птичьих перьев, съедобных птичьих гнезд, черепашьих панцирей и т. д. Вторая и более поздняя аналогия – мировой спрос на слоновую кость (в Северной Атлантике преимущественно для клавиш пианино и бильярдных шаров), который стал причиной множества межплеменных войн за контроль этой торговли и закономерно привел к уничтожению большей части популяции слонов. Еще один пример – торговля бобровыми шкурами в Северной Америке. Сегодня на китайском и японском рынках спрос на корень женьшеня, гусеничный гриб и грибы мацутакэ превратил собирательство в коммерческую деятельность, которая напоминает золотую лихорадку на Клондайке[252]. В меньших, но не в менее революционных для своей эпохи масштабах периферии аграрных государств превращались в ценные с коммерческой точки зрения районы (в некоторых отношениях даже более ценные, чем сами аллювиальные равнины), искусно вплетенные в торговые сети всего Средиземноморья. Никогда прежде охотники и собиратели на суше и на море не имели столь многообещающих коммерческих возможностей.

Центральная Евразия располагала множеством продуктов, которыми могла торговать и которые могла обменивать на товары аграрных государств, особенно после того как судоходство открыло для нее отдаленные рынки. Бекуит приводит обширный перечень таких продуктов, составленный первыми путешественниками. Этот список огромен, но и сокращенная версия дает представление о его разнообразии: медь, железо, лошади, мулы, меха, шкуры, воск, янтарь, мечи, доспехи, ткани, хлопок, шерсть, ковры, ткань для одеял, войлок, палатки, стремена, луки, ценная древесина, льняное семя, орехи и никогда не исчезавшие из перечня рабы[253]. Набеги кочевых народов, которые напоминали военные кампании аграрных государств, правильнее всего трактовать как инструмент обретения данников и контроля над торговыми путями. Набеги не были следствием бедности кочевников, в еще меньшей степени их объясняет желание заполучить блестящие безделушки. Все кочевые сообщества были сложными в том смысле, что занимались земледелием и скотоводством, но имели и внушительный класс ремесленников, поэтому, как правило, не испытывали нужды ни в злаках, ни в технических навыках, которыми обладали аграрные государства.

В широком смысле слова варвары занимали уникальную позицию и потому воспользовались преимуществами (часто занимались и прямыми поборами) взрывного роста торговли. Благодаря мобильности и рассеянию по нескольким экологическим зонам они фактически стали соединительной тканью для оседлых государств, живших за счет интенсивного земледелия. По мере роста масштабов торговли мобильные безгосударственные народы смогли установить контроль над артериями и капиллярами торговой сети и собирать на этом основании дань. Кроме того, их мобильность имела решающее значение для морской торговли в Средиземноморье. Как утверждает один археолог, кочевники моря, по всей вероятности, были моряками, которые предлагали услуги «официальной торговли» и нанимались на службу аграрных царств. По мере развития торговли и расширения ее возможностей они становились все более независимой силой, способной навязывать себя посредством создания прибрежных государств, набегов, торговли и сбора дани, т. е. действуя по аналогии со своими сухопутными двойниками[254].