Джеймс Скотт – Против зерна: глубинная история древнейших государств (страница 37)

Заиливание и истощение почв – два антропогенных результата появления государства, выращивавшего зерновые и занимавшегося орошением, которые угрожали его существованию. Вода для орошения содержит растворенные соли, которые растения не забирают из почвы, поэтому со временем соли накапливаются в ней и, если не вымываются, убивают растения. Будучи лишь временным решением, промывка почв повышает уровень грунтовых вод: соли сохраняются в почве, но после промывки поднимаются к поверхности и впитываются корнями растений. Ячмень более устойчив к соли, чем пшеница, поэтому один из способов адаптации к засолению почв – высаживание ячменя вместо более предпочтительной пшеницы. Однако и в случае перехода на ячмень, если грунтовые воды и, соответственно, соли поднимаются к поверхности почвы, урожайность резко снижается[190]. Пологость равнин и низкий уровень осадков в южной Месопотамии усугубляли проблему, и эксперт в этих вопросах, Р. Адамс, убежден, что засоление почв было главным фактором экологического упадка региона после 2400 года до н. э.[191] Земледельцы Месопотамии были вынуждены держать зерновые поля под паром каждые два-три года, чтобы сохранить их способность давать урожай. Сельскохозяйственные записи эпохи Третьей династии Ура упоминают поля, «расположенные в солоноватой воде», в «соленом месте», на «засоленных почвах» и содержащие «огромное количество соли», как причину низких урожаев злаков[192]!

Вполне вероятно, что даже на плодородных аллювиальных равнинах, где обусловленное орошением засоление почв не было основной проблемой, урожайность зерновых со временем снижалась. Все-таки на тот момент у людей было очень мало опыта в непрерывном ежегодном возделывании злаков на одном и том же участке земли. В Айн Газале урожайность зерновых снижалась еще до первых государств, и, учитывая интенсивность земледелия в центре зерновых государств, можно предположить, что средняя урожайность еще больше снизилась. Пастбища, видимо, тоже подвергались чрезмерному выпасу, что сокращало их способность прокормить домашний скот.

Объясняя хрупкость первых государств и причины их исчезновения, следует отличать случаи «внезапной смерти» (например, исчезновение Ларсы в 1720 году до н. э.) от постепенного ослабления и медленной кончины. Хотя эпидемии и великие наводнения могли быть результатом кумулятивных сокрытых эффектов, они являются примером «внезапной смерти». Исчезнувшие таким образом государства гасли, как свет, хотя большая часть их населения выживала, спасшись бегством и рассеявшись. Заиливание и засоление почв и снижение урожаев фигурировали в исторических записях как устойчивый или неравномерный исход населения и участившиеся неурожаи. В подобных случаях необязательно присутствует драматический поворотный момент – скорее, почти незаметное угасание. Применительно к таким процессам слово «крушение» звучит слишком пафосно: для вовлеченных в них подданных государства они были столь обыденными, что воспринимались как привычные практики рассеяния и реорганизации поселений и способов хозяйствования. Лишь государственные элиты переживали такие события как трагедию «краха».

То, что тема «крушения» в принципе возникает, – следствие появления поселений, обнесенных стенами и с монументальными постройками в центре, а также распространенного ошибочного предположения, что подобные поселения и есть «цивилизация». Как было отмечено ранее, по самым разным причинам население догосударственных постоянных поселений, руководствуясь теми или иными соображениями, могло на время или навсегда оставить их. Эти исходы, зафиксированные археологами, были весьма массовыми, но не становились «историческими событиями», пока речь не шла об обнесенных стенами государственных центров. Камни и бутовая кладка имеют значение: они обеспечивают впечатляющее место раскопок, музейные артефакты и каноническую родословную для великого национального прошлого. Цивилизации, которые, как, например, Шривиджая на Суматре, были созданы из бренных материалов, исчезли почти бесследно и вряд ли появятся на страницах учебников истории, тогда как Ангкор-Ват и Боробудур продолжают жить как светочи цивилизации.

Государство ответственно за изобретение войн не в большей степени, чем за изобретение рабства, но именно оно расширило масштабы этих институциональных изобретений, сделав их главными направлениями своей деятельности, что превратило прежние скромные, но постоянные догосударственные набеги в войны с другими государствами с той же целью – захвата пленников. В войне двух государств за пленников проигравший оказывался буквально стерт с лица земли. Вот же он – «крах»! Обычным делом было убить или увести большую часть населения, разрушить святыни, сжечь дома и посевы, т. е. полностью уничтожить проигравшее государство. Исключением была мирная капитуляция одной из сторон, за которой следовала уплата дани, а иногда заселение побежденных территорий людьми победителя – более мягкая альтернатива, но не менее губительная для проигравшего государства. Если в войне участвовало много соседних государственных образований сопоставимого размера, как, например, на аллювиальных равнинах Месопотамии, китайские «воюющие царства» до эпохи династии Цинь, греческие полисы и империи майя («государства-сверстники»), то государства быстро сменяли друг друга, их крушение было обычным делом.

Постоянные войны и торговля рабочей силой усугубляли хрупкость древних государств. Во-первых, что очевидно, они перенаправляли трудовые ресурсы на строительство стен, оборонительные работы и наступательные операции, вместо того чтобы задействовать их в производстве продовольствия в объемах, хотя бы превышающих прожиточный минимум. Во-вторых, государства вынуждали основателей и строителей городов выбирать местоположение и планировку, в которых военно-оборонительные задачи преобладали над соображениями материального изобилия. В результате появились более обороноспособные, но менее экономически устойчивые государства.

Несмотря на потенциальные корыстные выгоды войны для победителей, следует учитывать и связанные с ней риски гибели и плена. Видимо, многие подданные государств-сверстников делали все возможное, чтобы избежать воинского призыва, включая бегство. Проигрывавшее войну государство обнаруживало, что рабочая сила утекала из него (можно вспомнить массовые дезертирства белых бедняков из армии Конфедерации на последних этапах Гражданской войны в США в 1864 году). Фукидид писал о распаде афинской коалиции, когда кампания против Сиракуз провалилась: «С тех пор как мы потеряли превосходство над врагом, наши слуги бегут к неприятелю; часть наемников, насильно завербованная во флот, сразу же стала разбегаться по разным городам»[193]. Поскольку люди были источником жизненной силы первых государств, решительное поражение в войне предвещало их крах[194].

И, наконец, легко уничтожить город-государство мог и внутренний конфликт: сражение правопреемников, гражданская война или восстание. Отличительной чертой внутренних конфликтов стал новый ценный приз, достойный борьбы за обладание им: окруженный стенами и производящий излишки злаков городской центр вместе с населением, домашним скотом и запасами. Борьба за контроль выгодного местоположения всегда имела особое значение даже для догосударственных обществ, но эпоха древних царств серьезно подняла ставки: они представляли собой запасы основного капитала – каналов, оборонительных сооружений, исторических записей, зернохранилищ, а часто и выгодное местоположение с точки зрения почв, воды и торговых путей. Эти активы формировали узлы власти, от которых было трудно отказаться, вероятно, поэтому за них велись свирепые и не стесняющиеся в средствах битвы.

Как награда в межгосударственной войне или в гражданском конфликте, зерно-поселенческий комплекс оставался ядром политической власти. В межгосударственных войнах и набегах безгосударственных народов победитель стремился либо уничтожить его и перенести движимые активы в собственный политический центр, либо, если это было возможно, обложить его данью. В случае междоусобной войны борьба шла за монопольное право присваивать ресурсы, сосредоточием которых был государственный центр.

Для понимания причин того, почему древние государства часто сами копали себе могилу, чрезмерно эксплуатируя центральную зону вокруг царского двора, нужно вспомнить транспортные ограничения и сдерживающие факторы присвоения. Как было показано выше, рост цен на дрова и, соответственно, домашнее потребление угля, возраставшее в геометрической прогрессии, увеличивали стоимость сухопутного присвоения оптовых товаров и делали ее непомерно высокой при перевозке товаров на значительные расстояния. По сути, эта логика определяла реальные границы государственного контроля до тех пор, пока транспортные технологии сохранялись в неизменном виде. Учитывая тягловой скот и телеги пологих аллювиальных равнин, способность древнейших государств реквизировать зерно вряд ли превышала радиус в 48 километров. Важнейшим исключением был водный транспорт, который, благодаря серьезному снижению сопротивления пути, значительно расширил зону перевозок таких сыпучих товаров, как зерно. Таким образом, аграрное ядро государства – это зона, откуда оптовые поставки товаров в центр не требовали непомерно высоких транспортных затрат. Однако главное здесь то, что самая прибыльная для контроля зона – самая близкая к столице или легко доступная по судоходным водным путям. Соответственно, в пределах этой зоны сосредоточены символы и источники власти: зернохранилища, главные святыни, чиновники, преторианцы, центральные рынки, самые плодородные и увлажненные сельскохозяйственные земли и, что не менее важно, жилища дворцовых и храмовых элит.