Джеймс Скотт – Против зерна: глубинная история древнейших государств (страница 29)
Численность населения зернового центра, при условии, что он контролировал плодородные земли достаточных размеров, была надежным и почти безошибочным индикатором его относительного богатства и военного мастерства. Помимо выгодного расположения на торговых и водных путях или поразительно мудрых правителей, сельскохозяйственные технологии, как и методы ведения войн, были весьма статичны и зависели преимущественно от рабочей силы. Государство с самой большой численностью населения обычно было самым богатым и, как правило, в военном отношении превосходило более мелких соперников. Одним из доказательств этого важнейшего факта является то, что наградой победителя в войне чаще были пленники, а не территория, т. е. проигравшим, особенно женщинам и детям, победитель сохранял жизни. Много столетий спустя Фукидид признал логику сохранения рабочей силы, воздав хвалу спартанскому полководцу Брасиду за то, что он договорился о мирной капитуляции и тем самым увеличил налоговую базу и рабочую силу Спарты, не погубив жизни спартанцев[136].
Искусство ведения войн на аллювиальных равнинах Месопотамии с конца периода Урука (3500–3100 годы до н. э.) и на протяжении двух тысячелетий было схожим и состояло не столько в завоевании территории, сколько в собирании населения в зерновом центре. Благодаря оригинальному и скрупулезному исследованию Сета Ричардсона мы знаем, что подавляющее большинство войн на аллювиальных равнинах велось не между крупными и известными городами-государствами – это были небольшие военные кампании, посредством которых каждое крупное государственное образование завоевывало независимые сообщества в собственных внутренних районах, чтобы увеличить свое трудоспособное население и тем самым свою власть[137]. Государственные образования стремились и силой, и убеждением собрать «неусмиренные» и «рассеянные» народы в одно «стадо безгосударственных народов под государственным контролем». Как отмечает Ричардсон, этот процесс был неизменным императивом для государств, поскольку они теряли «свое население и в результате действий, и в пользу безгосударственных групп». Хотя государства претендовали на якобы искусное управление подданными, на самом деле они постоянно прилагали усилия, чтобы компенсировать потери от их бегства и смертности, как правило, проводя насильственные кампании, чтобы заполучить новых подданных из числа «не облагаемых налогами и неуправляемых» народов. Кодексы законов Древнего Вавилона явно озабочены беглецами и побегами, а также попытками вернуть их на назначенное им место жительства и работы.
Рабство не было изобретено государством. Разные формы порабощения (индивидуального и общинного) широко практиковались безгосударственными народами. Фернандо Сантос-Гранарос задокументировал множество форм общинного рабства в доколумбовой Латинской Америке, многие из которых сохранились и в период колониального рабства после Конкисты[138]. Хотя в целом рабство смягчали процессы ассимиляции и восходящей мобильности, оно было распространено среди коренных американских народов, нуждавшихся в рабочей силе. Несомненно, закабаление людей было известно на древнем Ближнем Востоке до появления первых государств. Аналогично оседлости и одомашниванию злаков, которые предшествовали государственному строительству, первые государства лишь развили и расширили масштабы института рабства как основополагающего инструмента максимизации численности трудоспособного населения и излишков, которые государства могли присвоить.
Невозможно преувеличить центральную роль закабаления (в той или иной форме) в развитии государств вплоть до недавнего времени. Как отметил Адам Хохшильд, в 1800 году примерно ¾ мирового населения фактически жили в неволе[139]. В Юго-Восточной Азии все первые государства были рабовладельческими и работорговыми: до конца XIX века самым ценным грузом малайских торговцев в островной части Юго-Восточной Азии были рабы. Старики из «коренного народа»
Учитывая разнообразие форм, которые закабаление принимало в истории, возникает искушение предположить, что «без рабства нет государства». Известен вопрос Мозеса Финли «Была ли греческая цивилизация основана на рабском труде?» и его громкий и подтвержденный документально ответ – «да»[141]. Рабы составляли абсолютное большинство, возможно даже ⅔, афинского общества: институт рабства воспринимался как само собой разумеющийся, поэтому никогда не возникал вопрос о его отмене. Согласно Аристотелю, некоторые люди, по причине отсутствия у них рациональных способностей, являются рабами по природе и их нужно использовать как рабочий скот, как орудия труда. В Спарте рабы составляли еще большую долю населения, чем в Афинах. Однако различие, к которому мы вернемся позже, состояло в том, что большинство рабов в Афинах были пленниками из числа народов, что не говорили на греческом, тогда как рабы в Спарте были преимущественно «илотами» – местными земледельцами, которых Спарта завоевала и с помощью общинного закрепощения заставила работать и производить все необходимое для «свободных» спартанцев, т. е. речь идет о присвоении зернового комплекса оседлого населения военизированным государством на этапе его строительства.
Имперский Рим, государственное образование столь мощное, что по масштабам с ним мог соперничать лишь самый восточный его современник – Китай династии Хань, превратил большую часть средиземноморского бассейна в огромный невольничий рынок. Каждая военная кампания Рима служила прикрытием для работорговцев и солдат, которые пытались разбогатеть, продавая или получая выкуп за лично захваченных пленников. По одной из оценок, только Галльские войны привели к появлению около миллиона новых рабов, а в Риме и Италии в эпоху Августина рабы составляли от ¼ до ⅓ всего населения. Повсеместность рабов как товара подтверждается тем фактом, что в классический период раб превратился в «стандарт» измерения: в какой-то момент (следует учитывать рыночные колебания) пара рабочих мулов стоила трех рабов.
В самых ранних, плохо отраженных в исторических документах небольших городах-государствах Месопотамии наличие рабства и других форм кабалы не подлежит сомнению. Как нас убеждает Финли, «догреческий мир – шумеров, вавилонян, египтян и ассирийцев… – был миром без свободных людей в том смысле, в каком запад сегодня использует это понятие»[142]. Однако вопрос касается, скорее, масштабов рабства, его форм и того, насколько оно было важно для функционирования государств[143]. Среди исследователей сложилось общее мнение, что, хотя рабство, несомненно, существовало, оно играло относительно незначительную роль в экономике[144]. После знакомства со скудными (по общему убеждению) историческими свидетельствами я хочу оспорить это мнение. Хотя в Месопотамии рабство не играло столь же принципиально важную роль, как в Афинах, Спарте или Риме классического периода, оно все равно имело решающее значение по трем причинам: обеспечивало рабочую силу для производства самого важного экспортного товара – тканей; поставляло дешевый пролетариат для самой тяжелой работы (например, строительства каналов и стен); служило одновременно символом и наградой за привилегированный статус. Я надеюсь убедительно показать, сколь важным рабство было для государственных образований Месопотамии. Если принять во внимание и другие формы несвободы (долговая кабала, принудительное переселение и барщина), то невозможно отрицать значение подневольного труда для поддержания и расширения зерно-трудового модуля в центре государств.
Отчасти споры о роли рабства в древнем Шумере обусловлены терминологией. Различие точек зрения объясняется в том числе тем, что здесь использовалось множество слов, которые могли одновременно обозначать и «раба», и «слугу», «подчиненного», «подчиненное лицо» или «крепостного». Тем не менее случаи покупки и продажи людей (владение движимым имуществом) прекрасно описаны, хотя неизвестно, насколько широко они были распространены.
Самой очевидной категорией рабов были захваченные в ходе войн пленники. Учитывая постоянную потребность в рабочей силе, большинство войн были захватническими, их успех измерялся количеством и качеством пленников – мужчин, женщин и детей. Среди выделенных И. Дж. Гельбом источников подневольной рабочей силы – домашние рабы, долговые, рабы, купленные на рынке у их похитителей, завоеванные народы, возвращенные обратно и принудительно расселенные группами, военнопленные – последние два наиболее важны[145]. Обе категории рабов – это военная добыча. В одном списке из 167 военнопленных оказалось мало шумерских и аккадских имен (т. е. местных жителей); подавляющее большинство происходили из горных районов и территорий к востоку от Тигра. Одна идеограмма «раба» в Месопотамии III тысячелетия представляла собой сочетание знаков «гора» и «женщина», т. е. обозначала женщин, захваченных в ходе военных вылазок в горы или обменянных работорговцами на товары. Родственная идеограмма, где знак «мужчина» или «женщина» сочетался со знаком «чужая земля», вероятно, тоже обозначала раба. Если целью войн был, в первую очередь, захват пленных, то имеет смысл рассматривать их скорее как работорговые набеги, чем как обычные военные кампании.