Джеймс Скотт – Против зерна: глубинная история древнейших государств (страница 28)

Если письменность столь неразрывно связана с государственным строительством, то что происходит, если государство исчезает?

Имеющиеся немногочисленные данные свидетельствуют о том, что без армии государственных чиновников, административных документов и иерархической коммуникации область применения письменности резко сокращается (если она в принципе сохраняется). Это неудивительно, учитывая, что в древнейших государствах писать умел очень узкий слой, в основном чиновники.

Примерно с 1200 по 800 годы до н. э., в «темные века» древнегреческой истории, полисы распались. Когда письменность возродилась, это было не прежнее линейное письмо Б, а совершенно новый вид письма, заимствованный у финикийцев. Однако в «темные века» греческая культура не исчезала, а сохранялась в устных формах – в этот период были созданы «Илиада» и «Одиссея», записанные позже.

Распад Римской империи в V веке, несмотря на ее обширную литературную традицию, привел к почти полному исчезновению латыни за пределами всего нескольких религиозных учреждений. Видимо, в древнейших государствах письменность возникала как, в первую очередь, инструмент государственного строительства, а потому была столь же хрупка и мимолетна, как сами первые государства.

А что, если грамотность в первых обществах была одним из способов коммуникации, как земледелие – одним из способов выживания?

Разные технологии земледелия были известны задолго до их широкомасштабного распространения только в определенных экологических и демографических условиях.

То же самое можно сказать о письменности: мир не был «темен» до ее изобретения, после которого все общества либо обрели письменность, либо стремились к этому. Первые формы письменности были артефактом государственного строительства, концентрации населения и расширения территорий, а потому оказались непригодны для иных условий.

Один исследователь древней письменности Месопотамии предположил, хотя и бездоказательно, что во всех других регионах она отвергалась из-за своей неразрывной связи с государством и налогами – точно также вспашка долго отвергалась, поскольку однозначно ассоциировалась с тяжелым трудом:

[Почему] все самобытные сообщества на периферии отказывались использовать письменность, хотя многие археологические культуры испытывали влияние развитой южной Месопотамии? Можно предположить, что этот отказ от сложностей был сознательным. Но каковы его причины?..

Вероятно, дело не в недостаточном уровне интеллектуального развития для восприятия сложной письменности: жители периферии оказались столь умны, что на протяжении по меньшей мере 500 лет ускользали от репрессивных государственных структур, и письменность была навязана им только после военного завоевания <…> Каждый раз периферия отвергала все сложные технологии даже в случае их прямого воздействия <…> и тем самым еще полтысячелетия избегала закабаления государством[130].

Глава 5. Контроль населения: неволя и война

В изобилии людей – честь короля, нужда в людях – погибель принца.

Если народ рассеивается и его не удержать, город-государство превратится в груду руин.

Это правда, я признаю, что оно [королевство Сиам] больше моего, но и вы должны признать, что король Голконды правит людьми, а король Сиама – лесами и комарами.

В большом доме со множеством слуг дверь можно оставлять открытой; в маленьком доме с несколькими слугами двери нужно закрывать.

Выше приведено сразу несколько эпиграфов, чтобы показать ту степень озабоченности обретением и контролем населения, что составляла суть искусства управления первыми государствами. Контроль над плодородным и хорошо увлажненным участком аллювиальной равнины ничего не значил до тех пор, пока не начинал приносить плоды благодаря труду живших здесь земледельцев. Определение древних государств как «машин по производству населения» недалеко от истины, но только если мы признаем, что «машина» была в плохом состоянии и часто ломалась, причем не только из-за ошибок в государственном управлении. Государство очень сосредоточенно следило за численностью и производительностью своих «одомашненных» подданных – как пастух оберегает свое стадо, а земледелец ухаживает за своим урожаем.

Императив собирания людей, расселения их вблизи центра власти, удержания их на месте и принуждения к производству излишков, превышающих их потребности, – вот суть искусства управления первыми государствами[131]. Если не обнаруживалось оседлого населения, которое могло стать ядром государственного строительства, то его приходилось собирать для этой цели. Таков был руководящий принцип испанской колонизации в Новом Свете, на Филиппинах и повсеместно. Концентрация (зачастую принудительная) коренных народов в поселениях вокруг центра испанской власти в колониях считалась частью цивилизационного проекта, но в то же время эти поселения выполняли важную задачу – обслуживали и кормили конкистадоров. Христианские миссии (любых деноминаций), появлявшиеся среди рассеянного населения колоний, начинали с того же самого – собирали вокруг себя занятое производительным трудом население, и уже отсюда занимались обращением в христианство.

Способы собирания населения и принуждения его к производству излишков менее важны, чем сам факт того, что здесь производились излишки, которые присваивались элитами, в производстве не участвовавшими. Эти излишки не существовали до тех пор, пока первые формы государственности не создали их. Вернее, пока государство не извлекает и не присваивает излишки, любая потенциальная дополнительная производительность, которая в принципе возможна, «потребляется» сферой досуга и культурным развитием. До того как появились централизованные политические структуры типа государства, преобладал, по выражению Маршалла Салинса, домашний способ производства[132]. Доступ к ресурсам – земле, пастбищам и охоте – был открыт для всех благодаря членству в группе, будь то племя, клан или семья, которая контролировала эти ресурсы. За исключением изгнания, индивиду не был запрещен прямой и независимый доступ к любым источникам пропитания, которые были в распоряжении конкретной группы. В ситуации отсутствия как принуждения, так и шанса на капиталистическое накопление не было стимулов для производства больше того, что требовал местный прожиточный минимум и стандарты комфорта. Соответственно, не было никаких причин работать еще усерднее в сельском хозяйстве – единственным критерием была достаточность. Логика этой модели крестьянского хозяйства была описана с убедительной эмпирической детализацией А. В. Чаяновым: помимо всего прочего, он показал, что если в семье было больше работников, чем неработавших иждивенцев, то она сокращала трудовые усилия, как только достигала уровня достаточности[133].

Для целей нашего исследования важно, что крестьянство, если продукции достаточно для удовлетворения его базовых потребностей, не будет автоматически производить излишки, которые будут присвоены элитами, а должно быть вынуждено делать это. В демографических условиях раннего государственного строительства, когда традиционные средства производства были многочисленны и не монополизированы, появление излишков было возможно только в рамках той или иной формы несвободного, принудительного труда – барщины, вынужденных поставок зерна и других продуктов, долговой кабалы, крепостного права, круговой поруки и уплаты дани, а также разных форм рабства. Как мы увидим далее, каждое древнейшее государство использовало свое уникальное сочетание видов принудительного труда и нуждалось в сохранении хрупкого баланса между максимизацией государственных излишков с одной стороны и риском провоцирования массового бегства подданных, особенно при наличии открытой границы, – с другой. Лишь значительно позже, когда мир оказался как бы полностью оккупирован государствами, а средства производства стали принадлежать или управляться исключительно государственными элитами, контроль средств производства (земли), без институтов закабаления, стал достаточен для того, чтобы обеспечивать излишки. Как отметила Эстер Бозеруп в своей классической работе, пока существуют иные источники пропитания, «невозможно заставить членов низшего класса отказаться от их поиска каким-либо иным способом, кроме личной несвободы. Когда плотность населения повышается настолько, что позволяет контролировать землю, нет необходимости держать низшие классы в кабале: достаточно лишить рабочий класс права быть независимыми земледельцами» – собирателями, охотниками-собирателями, подсечно-огневыми земледельцами, скотоводами[134].

В первых государствах надежный уровень несвободы низших классов означал удержание их в зерновом центре и недопущение их бегства, чтобы избавиться от тяжелого труда и/или самого рабства[135]. Предпринимая всевозможные усилия, чтобы воспрепятствовать бегству подданных и наказывать за него (древнейшие своды законов заполнены соответствующими предписаниями), архаичное государство все же не обладало средствами, чтобы исключить небольшой отток населения даже в нормальных условиях. В тяжелые времена, скажем, в случае неурожая, необычайно высоких налогов или войны, эта тонкая струйка беглецов превращалась в смертельное для государства кровотечение. Помимо сдерживания этого оттока, большинство архаичных государств стремились восстановить свои демографические потери разными способами, включая войны для захвата рабов, их покупку у работорговцев и принудительное переселение целых сообществ поближе к зерновому центру.