Джеймс Сигел – Сошедший с рельсов (страница 38)
Но может быть, мы двигались не настолько медленно, как мне казалось. Может быть, я просто живо воображал, что собирался совершить Васкес, и никак не мог этого допустить. Не второй же раз на протяжении одной жизни!
Где-то на середине дороги я сообразил, что кисть, сжимающая ручку портфеля, онемела. Костяшки приобрели цвет спаленной древесины – стали пепельно-белыми. Я вспомнил игру, которой забавлял Анну. Что-то вроде салонного фокуса. Дочь требовала, чтобы я пять минут и ни секундой меньше стискивал в кулаке ее указательный палец, а потом разжимал руку. И смеялась, глядя на мои онемевшие пальцы. Вот и сейчас я чувствовал нечто подобное: только парализовало не одну руку, а всего меня. Словно я вновь оказался в номере отеля «Фэрфакс», а в пяти футах от меня насиловали женщину, в которую я влюбился. Тогда я словно впал в сомнамбулический сон, хотя и демонстрировал все способности организма. Кроме одной – действовать.
Постепенно характерные картины Ист-Энда остались позади. Бутики, магазины сумок и продовольственные центры сменились магазинами дешевых цен и винными погребками. На вывесках замелькали испанские слова.
Многоквартирный дом стоял на Сто двадцать первой улице, между Первой и Второй авеню.
Рядом магазин, где в уплату за товар принимали чеки, парикмахерская, винный погребок и два сгоревших здания. И еще торговец жареными каштанами и, кажется, неочищенными початками кукурузы. И тип, подозрительно смахивающий на наркодилера. Он проверял свой пейджер и одновременно разговаривал по какому-то необыкновенному мобильнику.
Я попросил шофера остановиться. Мое предложение его не обрадовало, но на такой работе, как у него, не принято отказывать, и он нажал на тормоза.
– Пока развернусь, – сказал он.
Я не ответил – смотрел на дом и соображал, сумею ли пройти в дверь. На ступенях у подъезда ошивалась компания, у которой мне в жизни не пришло бы в голову спрашивать дорогу. Ребята выглядели клиентами полиции, никому из них я бы не протянул руки – разве что отдавая бумажник.
А у меня был сегодня не только бумажник. У меня был бумажник плюс сто тысяч долларов.
Как только я вылез из машины, в дверцах щелкнули замки. Шофер дал мне понять: ты здесь сам по себе. Так и было.
Я привлекал всеобщее внимание. Явление хорошо одетого белого с дорогим кожаным кейсом в здешних местах было сродни открытию магазина супердлинных лимузинов. И продавец каштанов, и наркоторговец, и троица, оккупировавшая вход в дом номер 435, мгновенно уставились на меня.
Я гадал, как поступить лучше: взбежать по ступеням с деловым видом или подняться не спеша, как бы гуляючи. В итоге получилось нечто среднее: будто я стремлюсь попасть туда, незнамо куда. Очутившись на щедро расписанном мелом и цветным спреем асфальте («Sandi es mi Mami. Toni у Mali…»[36]), я поприветствовал швейцаров в типично нью-йоркской манере, то есть никак. Просто шагнул к лестнице – горке изношенных автопокрышек, отделявших коричневый цемент от желтого линолеума.
– Эй… – крикнул один из троицы.
Я сильно надеялся, что он обращается к товарищу, но оказалось – ко мне. На нем были невероятного размера желтые бейсбольные туфли и обычные брюки – это все, что я заметил, ибо шел, упершись глазами в землю.
В ответ на крик я поднял голову и узрел не слишком молодое латиноамериканское лицо. Такое не страшно увидеть за стойкой «Макдональдса». Но в недрах испанского Гарлема со ста тысячами в кейсе… Мне стало жутковато. Тем не менее я пер вперед, как полузащитник на нападающих противника. Сразу в дверь. Слава Богу, она была полуоткрыта.
– Ты куда? – спросил тот же человек, сделав ударение на «ты». Интонация имела важное значение. Вдруг я, чего доброго, подумаю, будто он собирается мне помочь, мол,
– Васкес, – сказал я.
Это первое, что пришло мне на ум вслед за острым желанием завопить: «На помощь!» Часто имя звучит как пароль. Как пропуск. Как охранная грамота. Одинокий прохожий – легкая добыча. Но если он не совсем одинок, то имеет смысл подумать, прежде чем с ним связываться.
Мой трюк сработал.
Я вошел в подъезд, и они меня не остановили.
Как и следовало ожидать, лифта не было. Я бежал через две ступени. Меня ждала Лусинда. «Он хочет меня ударить!» Не исключено, что и меня подстерегал здесь конец.
Лестница воняла выделениями человеческой плоти: мочой, спермой и кровью. Я поскользнулся на шкурке банана, которая при ближайшем рассмотрении оказалась использованным презервативом, и чуть не грохнулся в пролет. Откуда-то доносился смех. Веселый или нет? Трудно квалифицировать.
Я постучал. Дверь открыл Васкес. И не успел я вякнуть, как он затащил меня в прихожую и прижал к стене. Он ударил меня по лицу, и я почувствовал вкус крови. Я уронил портфель на пол и попробовал заслониться локтями. Он ударил опять. И опять.
– Прекрати, – взмолился я. – Я все принес.
Но Васкес продолжал меня бить – кулаком меж поднятых рук.
Внезапно он прекратил пытку. Вздохнул раз-другой, потряс головой и выдохнул. Словно ему требовалось спустить пары, прежде чем перейти к делу.
– Дерьмо, – произнес он так, словно был доволен развитием событий. – Дерьмо. Деньги с тобой?
Меня одолела одышка. Лицо пылало. Но я умудрился кивнуть на пол. На кейс. В квартире было по крайней мере две комнаты. Я слышал: в соседней кто-то был. Тихо шмыгал носом.
– Где она? – спросил я. Губы так распухли, что я говорил с трудом.
Васкес не обратил на вопрос никакого внимания. Он поднял кейс, открыл и вытряхнул на пол пачки стодолларовых купюр.
– Славный мальчик. – Таким тоном обычно хвалят собаку.
Теперь я отчетливо слышал Лусинду. Насколько я мог судить, в квартире почти не было мебели. На некогда яично-желтых, а теперь заляпанных грязью стенах чернели пятна от потушенных окурков.
– Я хочу ее видеть, – сказал я.
– Валяй, – разрешил Васкес.
Я прошел в комнату. Там было темно из-за опущенных штор. Тем не менее я разглядел стул у противоположной стены.
– Ты в порядке? – спросил я.
Она не ответила. Сидела притихшая. Как девочка на церковной скамье, твердо запомнившая, что в храме надо вести себя очень скромно. Я не заметил следов побоев. Ни на лице, ни на теле. Лусинда была в одних трусиках.
Почему только в трусиках?
Я слышал, как Васкес считает в прихожей деньги:
– Шестьдесят тысяч сто, шестьдесят тысяч двести…
– Я принес то, что он велел, – сообщил я.
Но может быть, слишком поздно. Я же сказал Васкесу: «У меня нет денег». В результате Уинстон погиб, а Лусинда оказалась здесь. В исподнем. Я хотел, чтобы она пошевелилась и заговорила. Или, по крайней мере, прекратила шмыгать носом. Хотел удостовериться, что кошмар закончился. Хотел вместе с ней пересечь финишную ленточку и больше никогда не оглядываться на пройденный путь.
Но она не двигалась. И не отвечала.
«Надо что-то делать», – подумал я.
Я украл деньги Анны. Не помешал похищению Лусинды прямо на улице. И все только для того, чтобы сохранить тайну. И хотя Лусинда тоже просила, чтобы я сохранил все в тайне, надо что-то делать.
В комнату вошел Васкес:
– Все в порядке.
Я собрался сматываться, собрался в полицию. Слишком далеко все зашло. Именно так надо было действовать с самого начала. Но только я убедил себя, что обратиться к копам – мой святой долг, как мне в ухо зашептал другой Чарлз. Мол, что было, то прошло. Все скоро и без того кончится.
– Ладно, Чарлз, – продолжал Васкес. – Ты правильно поступил. Еще увидимся…
Ему то ли не терпелось, чтобы ушел я, то ли он сам спешил покинуть это место.
– Ее я забираю с собой, – заявил я.
– Разумеется. На кой черт мне сдалась твоя сучка?
Лусинда по-прежнему ничего не говорила. Ни единого слова.
– Теперь сиди-ка ты дома, – посоветовал Васкес. – На своем Лонг-Айленде. – В руке он держал мой кейс. – Сделай одолжение. И чтоб без идиотских глупостей. Не то что в прошлый раз. Меня все равно не найдешь. Я… переезжаю.
И ушел.
Я стоял и слушал, как затихают на лестнице его шаги. Тише, тише. Тишина.
«Я… переезжаю».
Я ему поверил, но, может быть, только потому, что хотел поверить. Или Васкес все-таки понимал, что пускать кровь можно до определенного предела? Пока не наступит смерть.
– Я решила, на этот раз он меня убьет, – тихо прошептала Лусинда. Она смотрела в одну точку у меня над головой. Даже в темноте было заметно, как она трясется. И еще бросалась в глаза кровь на внутренней стороне бедра. – Он приставил пистолет к моему виску, велел молиться и спустил курок. А потом… ну, сам знаешь…
– Я отвезу тебя в больницу, а потом пойду в полицию, – сказал я.
– Шел бы ты отсюда, Чарлз, – ответила Лусинда.
– Ему это не сойдет. То, что он делает с тобой. Это перебор. Поняла?
– Уходи, Чарлз.
– Пожалуйста, Лусинда. Нам нужно обо всем рассказать. И тогда…
– Убирайся! – На этот раз она закричала.