Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 73)

Потом наступил день, когда мы смогли отправиться домой. Долгое время Нэтаки вспоминала о чудесах, которые видела в городе. Вера ее в черноногих лекарей исчезла, и она не колеблясь заявляла об этом. Она рассказывала о поразительном умении, с каким доктор оперировал в больнице пациентов и излечивал их; о его чудесной молнийной лампе (рентгеновской трубке), при помощи которой можно видеть сквозь кожу и мускулы кости человека, его скелет. Все племя заинтересовали эти рассказы, люди приходили издалека послушать мою жену. После этого многие страдавшие всевозможными болезнями пикуни отправились в большую больницу к нашему доктору с полной верой в возможность излечения.

Я вспоминаю, как на обратном пути мы увидели мужчину и двух женщин, накладывавших сено на телегу. Мужчина стоял наверху, а женщины непрерывно подавали ему вилами громадные охапки сена, не обращая внимания на сильную жару. Моя маленькая жена удивилась и возмутилась.

– Никогда не думала, – сказала она, – что белые мужчины могут так дурно обращаться со своими женщинами. Черноногие не так жестоки. Я начинаю думать, что белым женщинам живется гораздо тяжелее, чем нам.

– Ты права, – отозвался я. – Большинство бедных белых женщин – рабыни: им приходится вставать в три-четыре часа утра, готовить еду три раза в день, шить, чинить и стирать одежду детей, мыть полы, работать на огороде, и к ночи у них едва хватает силы заползти в постель. Как ты думаешь, ты могла бы так жить?

– Нет, – ответила она, – не могла бы. Хотела бы я знать, не потому ли белые женщины так нас не любят, что им приходится тяжело работать, в то время как у нас много свободного времени, мы можем отдыхать, ходить в гости или ездить верхом по прекрасной прерии. Конечно, наша жизнь гораздо лучше. А ты… счастлив был тот день, когда ты решил сделать меня своей маленькой женой!

Шли безмятежные годы нашей жизни с Нэтаки. Наше стадо все разрасталось; дважды в год его сгоняли на клеймение вместе с остальным скотом резервации. Я провел две оросительные канавы и сеял траву на сено. Работы было немного, и мы каждую осень ездили куда‐нибудь, в Скалистые горы с друзьями или по железной дороге в более отдаленные места. Иногда мы садились в лодку и неторопливо спускались по течению, останавливаясь в палатке на берегу Миссури, и отъезжали вниз от форта Бентон на 300–400 миль, возвращаясь домой по железной дороге. Пожалуй, путешествия по воде мы любили больше всего. Вечно манящее бурное течение, мрачные скалы, заросшая красивым лесом безмолвная долина – все это таило в себе особое очарование, каким не обладало ни одно место в горах. Во время одного такого путешествия по реке Нэтаки пожаловалась на острую боль в кончиках пальцев правой руки.

– Это просто ревматизм, – успокоил я, – скоро пройдет.

Но я ошибся. Боль становилась все сильнее, и мы, бросив лодку в устье реки Милк, сели на первый поезд, шедший в город, где жил наш доктор, и снова очутились в больнице, в той же самой палате. Те же добрые сестры и сиделки окружили Нэтаки, пытаясь облегчить ее боль, ставшую мучительной. Пришел доктор, пощупал пульс, вынул стетоскоп и стал передвигать его из одной точки в другую, пока наконец не остановился на правой стороне шеи у ключицы. Там он долго слушал, и я начал волноваться.

«Это не ревматизм, – говорил я себе, – что‐то неладно с сердцем».

Доктор отдал какое‐то распоряжение сиделке, потом повернулся к Нэтаки:

– Не падайте духом, дружок, мы вас вытащим.

Нэтаки улыбнулась. Она стала задремывать под влиянием принятого снотворного; мы с врачом вышли из палаты.

– Ну, друг мой, – сказал доктор, – на этот раз я мало что могу сделать. Возможно, она проживет еще год, хотя сомнительно.

Одиннадцать месяцев мы делали что могли, но наступил день, когда моя верная, любимая, мягкосердечная маленькая жена скончалась и я остался один. Целыми днями я думаю о ней, по ночам она мне снится. Я хотел бы иметь веру, которая обещает, что мы с любимой снова встретимся на том берегу. Но будущее для меня покрыто мраком.