Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 72)

С момента кончины матери моя жена не спала, не прикасалась к еде, все время плакала. И сейчас она стала настаивать нa том, чтобы последний обряд мы провели только вдвоем. Мы перенесли плотно закутанное тело и уложили его в подготовленный мной ящик, осторожно и бережно, а затем разместили по бокам и в ногах замшевые мешочки и маленькие сыромятные сумки с иголками, шилами, нитками и всякими вещами и безделушками, которые покойница так тщательно хранила. Я поднял и положил на место две доски, образующие крышку. Теперь плакали уже все, даже мужчины. Я приставил гвоздь к доске и наполовину забил его. Как ужасно звучали удары молотка, гулко отдаваясь в большом полупустом ящике! До этого момента я держался довольно хорошо, но холодный, резкий, оскверняющий стук молотка окончательно расстроил меня. Я отшвырнул инструмент, сел и, несмотря на отчаянные усилия сдержаться, зарыдал вместе со всеми.

– Не могу, – повторял я, – не могу забивать гвозди.

Нэтаки подошла ко мне, села, прислонилась к плечу и переплела дрожащие руки с моими.

– Наша матушка! – выговорила она наконец. – Подумай, мы никогда-никогда больше ее не увидим. Почему она должна была умереть, когда еще не начала даже стариться?

Один из мужчин вышел вперед и сказал:

– Идите оба домой, я прибью доски.

В наступающих сумерках мы с Нэтаки вернулись домой, распрягли лошадей и пустили их щипать траву. Потом, войдя в затихший дом, легли спать. Позже пришла верная и добрая Женщина Кроу; я слышал, как она разводит огонь в кухонной плите. Она принесла лампу, потом чай и несколько ломтей хлеба с мясом. Нэтаки спала. Нагнувшись ко мне, Женщина Кроу прошептала:

– Будь теперь с ней еще ласковее, чем раньше, сынок. Потерять такую добрую матушку! На земле не сыскать другой такой прекрасной женщины. Нэтаки будет очень не хватать ее. Ты должен теперь стать для жены и мужем, и матерью.

– Стану, – пообещал я, беря ее за руку, – можешь мне верить.

Тогда старуха вышла из комнаты и удалилась из дома так же тихо, как появилась. Много, очень много времени прошло, прежде чем к Нэтаки вернулась свойственная ей живость. Даже несколько лет спустя она иногда будила меня ночью с плачем, чтобы говорить о матери.

Раз уж рельсы железнодорожной магистрали пересекли страну, которую, как уверял Большое Озеро, никогда не осквернят огненные фургоны, то мы можем, думал я, с таким же успехом ездить в этих фургонах. Но понадобилось немало времени, чтобы убедить Нэтаки решиться на поездку по железной дороге. Когда жена серьезно заболела, я уговорил ее показаться знаменитому доктору, жившему не очень далеко в городе. Этот человек много для меня сделал, а о его изумительных хирургических операциях я мог рассказывать без конца. Однажды утром мы сели в задний пульмановский вагон поезда и отправились в дорогу. Нэтаки сидела у открытого окна. Мы скоро въехали на мост, перекинутый через очень глубокий каньон. Моя жена взглянула вниз, удивленно и испуганно вскрикнула и упала на пол, закрыв лицо руками. Я усадил ее на место, но она не сразу успокоилась.

– Дно страшно далеко, – повторяла она, – и, если мост сломается, мы все погибнем.

Я заверил ее, что мосты не ломаются, что люди, построившие их, знают, сколько мост может выдержать, и это гораздо больше того, что можно нагрузить в поезд. После той поездки Нэтаки перестала бояться. Ей нравился быстрый плавный ход поезда, а ее любимым местом в хорошую погоду стало кресло на открытой задней платформе последнего вагона.

Мы не пробыли в поезде и пятнадцати минут, как я вдруг сообразил, что совсем не подумал об одной вещи. Взглянув на сидевших кругом дам, одетых в превосходные платья из дорогих тканей и роскошные шляпы, я понял, что Нэтаки выглядит женщиной совсем другого круга. На ней было простое бумажное платье, шаль и пикейная шляпа с козырьком спереди и сзади; все это в резервации считалось очень шикарным, как и в форте Бентон во времена торговцев бизоньими шкурами. К моему удивлению, несколько дам в вагоне подошли к Нэтаки поговорить и держались в беседе с ней очень мило. Мою маленькую жену очень порадовала, даже взволновала их приветливость.

– Я и не думала, – призналась она мне, – что белые женщины захотят со мной разговаривать; мне казалось, они ненавидят индианок.

– Многие действительно ненавидят, – согласился я, – но далеко не все. Женщины бывают разными. Моя мать такая же, как те, кто говорил с тобой. Обрати внимание на их платья, – добавил я. – Ты должна одеваться так же. Хорошо, что мы приедем в город вечером. Ты успеешь переодеться, прежде чем мы пойдем в больницу.

Поезд прибыл в город по расписанию, и я быстро усадил Нэтаки в кэб, а из него мы прошли через боковой вход в отель и наверх, в номер, заказанный по телеграфу. По случаю субботнего вечера магазины еще были открыты. Я нашел в универсальном магазине продавщицу, которая поехала со мной в отель, чтобы снять мерку с Нэтаки. Через час моя женушка уже примеряла блузку, юбку и изящное дорожное пальто. Она очень радовалась этим вещам, а я гордился ею. Нет такой одежды, думал я, которая была бы достаточно хороша для этой верной, закаленной женщины, чьи доброта, нежность и врожденное благородство души светятся в глазах.

Обедали мы у себя в комнате. Я вдруг вспомнил, что упустил из виду одну деталь туалета, а именно шляпу, и вышел купить ее. В холле отеля я встретил знакомого художника и попросил помочь мне выбрать эту важную принадлежность. Мы пересмотрели, как мне казалось, штук пятьсот моделей и наконец остановились на вещице из коричневого бархата с черным пером. Мы отнесли шляпку наверх в номер, и Нэтаки ее примерила. «Мала», – решили все; пришлось отправиться обратно за другой. Но, по-видимому, головных уборов большого размера не было, и я совсем растерялся.

– Они не налезают на голову, – объяснил я продавщице. – Их нельзя надеть вот так, – при этом я приподнял свою шляпу и нахлобучил обратно.

Девушка посмотрела на меня с удивлением.

– Что вы, дорогой сэр! – воскликнула она. – Женщины так шляпы не носят. Они надевают их неглубоко, на самую макушку, и прикалывают к прическе большими шляпными булавками.

– Ах вот как, понимаю, – сказал я. – Тогда дайте опять ту шляпу и несколько булавок; конечно, теперь мы справимся.

Однако ничего не вышло. Нэтаки носила волосы заплетенными в две длинные косы, скрепленные вместе и спускавшиеся ей на спину. Шляпу никак не удавалось приколоть, если не сделать прическу помпадур, или как там она называется, – одним словом, если не собрать волосы кверху, а на это моя жена, конечно, не соглашалась. Да и я не хотел: мне нравились ее длинные тяжелые косы, свисающие ниже талии.

– Я придумал, – сказал мой друг, которому в свое время пришлось немало поездить верхом: он был, собственно говоря, объездчиком скота, – надо просто пришить кусочек резиновой тесьмы, как на сомбреро. Резинку пропустим под косами, у самой шеи, и готово.

Магазин уже закрывался, когда я наконец добыл резинку, нитки и иголку, и Нэтаки села пришивать тесемку. Теперь шляпа держалась крепко, ее с трудом можно было сбить с головы. Усталые, испытывая сильную жажду, мы с художником удалились на поиски чего‐нибудь шипучего, а Нэтаки отправилась спать. Когда я вернулся, оказалось, что жена и не думала отдыхать.

– Как чудесно! – воскликнула она. – Здесь есть все, чего можно только пожелать. Просто нажимаешь черненькую штуку, и кто‐нибудь является выполнять твои распоряжения: подать тебе обед, воду, что угодно. Поворачиваешь кран – и пожалуйста, вот вам вода. Один поворот – и молнийная лампа загорается или гаснет. Чудесно, чудесно. Отлично было бы жить здесь.

– Разве тут лучше, чем в нашей славной палатке того времени, когда мы кочевали, охотились на бизонов и разбивали, бывало, лагерь на этом самом месте, где теперь стоит город?

– Нет-нет, это не похоже на то дорогое, ушедшее, прошлое время. Но те дни миновали. Раз мы вынуждены идти путем белых, как говорят вожди, то давай возьмем лучшее, что встречается нам на этом пути, а здесь ведь очень хорошо.

Утром мы поехали в больницу и поднялись на лифте на верхний этаж в указанный нам кабинет. Сестры уложили мою жену в постель. Нэтаки сразу же в них влюбилась. Потом пришел доктор.

– Вот он, – показал я, – тот, кто меня спас.

Жена села в постели и обхватила его руку обеими ладонями.

– Передай ему, – попросила она, – что я буду послушной и терпеливой. Какое бы горькое лекарство он мне ни дал, я его приму; какую бы боль он мне ни причинил, я не стану кричать. Скажи ему, что я хочу поскорее поправиться, чтобы ходить, работать и быть опять счастливой и здоровой.

– Ничего опасного нет, хирургический нож здесь даже не нужен, – заявил доктор. – Недельку полежать в постели, попринимать лекарства, и она сможет отправиться домой совершенно здоровой.

Приятная новость для Нэтаки. Она весело щебетала, как вольная птичка, с утра до вечера.

Сестры и сиделки все время приходили поговорить и пошутить с ней, а когда не было меня, чтобы служить им переводчиком, они все‐таки, по-видимому, понимали друг друга. Нэтаки умела дать им понять, о чем она думает. В любое время дня даже вниз, до самого холла, доносился ее веселый смех.

– Ни разу в жизни, – сказала старшая сестра, – я не видела такой веселой, простой, счастливой женщины. Вам повезло, сэр, что у вас такая жена.