Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 56)

– По-моему, все в порядке, – ответил Ягода.

– По-моему, тоже, – подтвердил я.

– Мои родители поженились безо всякого обряда, – заметила Диана. – Во всяком случае, все, что устраивает моего вождя, устраивает и меня. – Она взглянула на него через стол, и в глазах ее светились безграничная любовь и вера.

Нэтаки, сидевшая рядом со мной, тихонько сжала мое колено: такая у нее была манера спрашивать, о чем идет речь. Я перевел ей разговор, но она ничего не сказала по этому поводу и оставалась за завтраком молчаливой. Старухе и миссис Берри эта идея понравилась.

– Ай! – воскликнула Женщина Кроу. – Пусть он просто составит бумагу. Этого достаточно: то, что написано, не может быть ложью. Зачем нужно, чтобы Черные Плащи произносили много слов? Люди женились и жили счастливо вместе всю жизнь еще до того, как мы услыхали об этих обрядах. Можно так жениться и сейчас.

Но после завтрака Нэтаки отозвала меня в сторону.

– Этот способ с записью надежен? Она точно станет его женой? – спросила она. – Женой по законам белых.

– Конечно, – ответил я, – это будет такой же официальный брак, как и наш. Столь же прочный, как если бы тысяча Черных Плащей, вместе взятых, произнесли нужные слова.

– Тогда хорошо. Я рада. Пусть пишут бумагу сейчас же. Я хочу видеть свою дочь замужем, счастливо живущей с этим хорошим человеком.

Тут же на обеденном столе, убрав посуду после завтрака, мы с Эштоном составили этот документ. Кроме даты и подписей, в нем значилось: «Мы, нижеподписавшиеся, настоящим удостоверяем свое согласие жить вместе как муж и жена, пока смерть не разлучит нас».

Короткий документ, правда? Жених и невеста подписали его. Поставили подписи и мы с Ягодой в качестве свидетелей, а женщины стояли рядом и с интересом наблюдали за происходящим. Затем Эштон обнял Диану и нежно поцеловал ее в нашем присутствии. На глазах у девушки были слезы.

Обратите внимание, как искренне и открыто они вели себя в нашем присутствии. Они ничуть не стыдились своей любви. Нам было приятно видеть это. Мы чувствовали себя свидетелями священного, облагораживающего события, что вызывало у нас хорошие мысли, заставляло стремиться к лучшей жизни.

Новобрачные вышли, снова сели на лошадей и провели весь день где‐то в обширной прерии, которую Диана так любила. Вечером они возвратились; мы видели, как их лошади медленно идут рядом.

– Солнце милостиво, – сказала Нэтаки, – оно услышало мои молитвы и дало им полное счастье. Скажи мне, ты любишь меня так же сильно, как Эштон любит мою красавицу-дочь?

Не стану повторять свой ответ, но он был утвердительным.

Брачный контракт мы отослали в форт Бентон, и секретарь графства зарегистрировал брак. Если только контракт не сгорел во время пожара, уничтожившего здание суда несколько лет спустя, то интересующиеся могут найти там копию документа. Подлинный контракт после приложения печати графства был, как полагается, возвращен в наш форт и вручен Диане.

Теперь мы стали готовиться к долго откладывавшейся охоте. Нэтаки послала за своей матерью, я – за друзьями Хорьковым Хвостом и Говорящим с Бизоном; всего набралось три палатки. Когда участники прибыли, мы выступили прекрасным июльским утром в западном направлении к озерам Медисин-Лейкс. Проезжая мимо Медисин-Рок, Нэтаки серьезно, а Диана полушутливо возложили на камень маленькие жертвоприношения: первая положила ожерелье из бусин, а вторая – бант из своей прически. На протяжении десяти – двенадцати миль тропа сначала шла по холмистой прерии; тут мы видели антилоп и нескольких бизонов. Хорьковый Хвост отъехал в сторону и убил антилопу, жирную самку, избавив нас с Эштоном от необходимости добывать мясо в такой жаркий день. Ехать стало приятнее, когда мы снова спустились в долину реки Марайас, где тропа вилась среди прохладных тополиных рощ, переходя то на один, то на другой берег реки; мы переезжали вброд покрытую мелкой рябью реку, и наши лошади пили, как будто никак не могли напиться. К концу дня мы прибыли в Уиллоус-Раунд, широкую круглую речную долину, где старый Гнедой Конь перестал, как он сам говорил, скитаться и построил себе дом. В те времена этот дом, наш форт Конрад и форт Моуза Соломона в устье реки были единственными поселениями по всей длине Марайас. Сейчас все до единой долины по обеим ее сторонам, даже самые малые, засушливые и никуда не годные, обнесены чьей‐нибудь проволочной оградой.

Мы поставили палатки около нового домика из очищенных от коры блестящих бревен и отправились осматривать владения. Гнедой Конь поздоровался с Дианой с явным смущением. Со своими деликатными, изящными манерами, одетая в изумительный, шедший ей костюм для прогулок, девушка казалась ему существом из далекого неведомого мира. Здороваясь, старый индеец назвал ее «мисс Эштон». Я поправил его. «Миссис Эштон, – повторил Гнедой Конь, – прошу прощения, мэм».

Диана подошла и положила ему руку на плечо.

– Милый друг, и это все, что вы можете сказать мне при встрече? – спросила она. – Вы даже не поздравите меня?

Его скованность сразу исчезла. Он наклонился и коснулся ее щеки губами.

– Храни вас бог, – сказал он, – желаю вам самого полного счастья. – И они пожали друг другу руки.

Вечером Гнедой Конь принес связку превосходных бобровых шкур и бросил их у входа в нашу палатку.

– Вот, – обратился он к Диане, – это свадебный подарок. Из шкурок выйдет теплая шубка для вас. Что‐то скотоводство мне не по сердцу, уж очень одинокое существование; я не выдерживаю и время от времени хожу расставлять капканы.

Медвежья Голова жил в палатке рядом с Гнедым Конем, пас его скот и вообще всячески помогал. Но когда мы приехали, он бросил работу у Гнедого Коня и велел жене готовиться сопровождать нас. Суровые горы звали к себе и его. Теперь у нас было уже четыре палатки. Самая большая из них, принадлежащая Медвежьей Голове, служила кровом для полудюжины ребятишек разного возраста. Их счастливый смех и щебет оживляли наш тихий лагерь.

Мы выехали на следующий день рано утром, и вечер застал нас уже далеко на реке Медисин, там, где растут первые сосны. К полудню следующего дня мы разбили лагерь на берегу озера, поставив палатки на травянистом лугу на северной стороне. Позади нас вздымался поросший соснами и осинами длинный высокий гребень, отделяющий глубокую долину от прерии. Впереди, по ту сторону озера, тянулась гора из серого песчаника со скалистыми вершинами; склон ее был покрыт густым сосновым лесом. Великолепный вид открывался на запад. Впереди, всего в трех-четырех милях от нас, возвышалась громадная сердцевидная гора с пятнами снегов на ней, которую я назвал Поднимающимся Волком в честь величайшего из жителей прерии, моего друга Хью Монро. За этой горой огромным амфитеатром, заполненным лесами и озером, поднимались другие, с острыми пиками и скалистыми уступами, образующие хребет великой горной цепи. Они отливали розовым и золотым в свете восходящего солнца, а на фоне вечернего неба выделялись угольно-черными силуэтами. Нам никогда не надоедало смотреть на них, на их меняющиеся цвета, на курчавые облака, опоясывающие по утрам сияющие вершины.

Выбрав место для лагеря, мы с Эштоном собрали удилища, привезенные с Востока, поставили катушки, натянули лески и приделали крючки с искусственными мухами. Затем мы пошли к истоку реки, находившемуся всего ярдах в ста оттуда; за нами потянулся весь лагерь, включая детей. Я уже рассказывал индейцам о прелестях рыбной ловли с искусственной наживкой. Индейцам очень хотелось познакомиться с этой новой для них выдумкой белых. Сначала забросил приманку Эштон, и его мухи были первыми искусственными наживками, коснувшимися воды озера Ту-Медисин. Озеро скоро откликнулось на них. Спокойная вода заволновалась и завертелась маленькими водоворотами, которые создавали приближавшиеся отовсюду неопытные форели. Одна крупная рыба, выпрыгнув целиком наружу из глубины, нырнув, утащила за собой верхнюю искусственную муху. Женщины закричали. «А-ха-хай! – вторили мужчины, прикрывая рот рукой. – Удивительные вещи придумывают белые. Их хитрости нет предела. Они могут сделать что угодно».

Крупная форель боролась изо всех сил, но в конце концов обессилела и боком всплыла на поверхность.

Я подвел под нее сачок и вытащил из воды; снова раздались возгласы удивления зрителей: как хорошо все получается – выловить такую большую рыбу такой тонкой снастью! Мы вдоволь полакомились форелью, обвалянной в маисовой муке и поджаренной до золотисто-коричневого цвета, обладающей непревзойденным ароматом, ценимым всеми рыболовами.

Песчаные отмели вдоль выхода из озера были изрезаны следами вапити; кое-где виднелись отпечатки копыт лосей. Когда‐то бобры построили громадную плотину прямо поперек всей долины, параллельно берегу озера, но река прорвала ее, и прежнее дно большой запруды превратилось теперь в почти непроходимую заросль ивы, любимой пищи лосей. Эштон заявил, что хочет убить одно из этих крупных животных, и потребовал, чтобы мы отвели ему для охоты именно эту часть долины. Каждый день после полудня они с Дианой отправлялись туда поджидать появления неосторожной дичи и часто оставались там так поздно, что с большим трудом находили обратную дорогу в темном лесу. День проходил за днем, но мы ни разу не слыхали выстрела из их убежища, каждый раз вечером им приходилось оправдываться, что они не видели ничего крупнее норки или бобра.