Джеймс С. – Вера стада (страница 26)

– Кто они такие? – спросил Дафид.

– Что за «они»?

– Враги, те, что тебя прислали. Те, что воюют на другой стороне.

– Не знаю, – ответил Джеллит.

– Они все такие же, как ты?

– Нет, правда, я не знаю. Я не сразу обрел сознание. Все, что у меня осталось от прошлого, – автоматика. Вроде инстинкта или подсознательного опыта. Ты знаешь цвета и умеешь считать, но не помнишь, как мать впервые сказала тебе «три». Все, что было до Эмир, – чистая информация.

– Кем была эта Эмир?

– Пока не нашла меня? Девушкой, выбравшейся в двухдневный поход по Казинским пустошам. Она решила, что нашла метеорит. – Джеллит пожал плечами. – Кажется, и вправду нашла. Я знаю это только по ее воспоминаниям. Помню, я был ею, когда она шла к месту падения. Земля была выжжена, а посередине этого пятна лежал серебристый шарик величиной в два кулака. Это первое, что я знаю о себе. Первое сознательное представление о себе я получил от нее.

– А потом была Илси, – сказал Дафид. Он чувствовал, что разговор надо заканчивать. С каждой минутой он все больше отвлекался от дела. И все сильнее волновался. Не было никаких причин продолжать беседу, и все же он делал это, говорил и говорил.

– Да. Ее жизнь я тоже помню. Твой первый день в группе? Ты принес корзинку с выпечкой, а Янин – кофе. Это случилось за годы до моего появления, но я помню. Она помнит, и я тоже.

– И Джеллит. Выходит, ты живешь их жизнями?

– Собственно, нет. У меня есть только воспоминания. Я помню первый поцелуй Джеллита через него самого, но не так, как если бы я действительно при этом присутствовал, – сказал шпион и чуть погодя добавил: – А сам я впервые поцеловался с тобой.

У Дафида подтянулся живот – он не знал, от стыда или отвращения. А вот жар, который он вложил в ответ, точно шел от гнева.

– Был кто-нибудь еще? Ты убивал того, кого я не знаю?

Шпион хранил молчание, которое в конце концов сделалось неловким. Транспорт дал гудок и сам повернул вправо. Видимо, полуразум взял на себя управление.

Когда Джеллит заговорил, в его голосе звучали мягкие, виноватые, какие-то женственные нотки.

– Во мне сошлись только эти трое, но я в ответе и за другие смерти. Идет война. Я солдат.

– Или оружие.

– Всякий солдат – оружие, – сказал шпион. – Нельзя ли нам снизиться?

Дафид велел транспорту сбросить высоту. Лабиринт под ними разрастался, улицы проступали все отчетливее. По ним двигались тени, продолговатые бурые пластинки переходили с дорожки на дорожку. Что это и зачем, Дафид не знал. Столько всего непонятного…

– Я понимаю, как тебе трудно. – Дафид обернулся. Шпион смотрел на него в упор. Зрачки Джеллита расширились, будто вокруг стояла полная темнота, хотя на самом деле было светло; его плечи напряглись и ссутулились, словно в предчувствии удара. – Не только из-за войны, карриксов и прочих ужасов. Но еще и из-за меня. Мне тоже с тобой трудно. И я не собирался становиться чем-то плохим. Я об этом сожалею. Правда.

Дафид ощутил эти слова в тесном пространстве грудной клетки. От них трудно стало дышать.

– Кто сожалеет?

– Мы все. Эмир. Джеллит. Илси. Ты этого не заслужил. Всего этого. Я не могу ничего исправить, но могу сказать, что я понимаю. Вижу.

– А ты? Настоящий ты? Оружие.

Джеллит неожиданно улыбнулся:

– Настоящего меня не существует. В том смысле, какой ты подразумеваешь. Всё во мне – они. Я привнес только ограничения, инструменты и необходимость.

– Тогда дай мне поговорить с Илси.

– Не получится.

– По-моему, ты водишь меня за нос, – огрызнулся Дафид.

– Налево.

– Что налево?

– Поверни налево. – Джеллит побледнел, его слишком темные глаза расширились, точно от возбуждения. – Там что-то… что-то происходит. Там. Это… – Джеллит поднял руку; с его пальцами творилось что-то странное. – Ух ты, – пробормотал он, не обращаясь к Дафиду.

Странные улицы внизу разбивались о низкое серое строение – так река обтекает неподвижную скалу. Дафид опустил транспорт еще ниже. Полоски, которые до того казались городскими артериями, обрели глубину. Не улицы, а борозды огромного, бескрайнего поля. Двигавшиеся по ним продолговатые предметы были, как выяснилось, многоножками с бронированными задними сегментами, и каждой управлял каррикс в голубом или сером панцире. Инопланетяне не реагировали на проплывавший над ними транспорт, а может, Дафид просто не распознал их реакции.

Строение выглядело глухим и безликим. Разве что тончайшие линии, покрывавшие его стены неправильной формы, могли быть надписями. Шпион задышал чаще и прижался ладонями к стеклу.

– Это оно?

– Думаю, это его часть. Та, что над землей. Подлети как можно ближе. Здесь нельзя сесть?

– Не знаю.

– Попробуй.

Дафид щелкнул переключателями, и транспорт неохотно повиновался. Сотрясавшие корпус вибрации не участились, но стали резче.

– По-моему, он не хочет.

– Ближе. Как можно ближе, пожалуйста!

– Попробую сдать назад, – сказал Дафид. – Остаток пути мы пройдем пешком.

Дафид истолковал молчание Джеллита как знак согласия. Отдалившись от строения, транспорт стал послушнее, и все же он сопротивлялся, будто отталкивался от поверхности планеты. А потом сопротивление внезапно пропало, и Дафид посадил машину на гребень между двумя большими бороздами. Он откинул крышу, и внутрь хлынул горячий, густой, воняющий серой воздух. Дышалось как под водой. Джеллит без колебаний выскочил на темную горячую землю. Дафид, с первых же секунд начавший обливаться по́том, последовал за ним.

Отсюда строение выглядело более крупным, чем с высоты, и расплывалось в глазах, словно было центром энергетического поля, искривлявшего световые лучи. Многоножка под управлением каррикса взобралась на гребень за их спинами и канула в следующую складку, издавая пронзительный звук, какие иногда слышатся в кошмарах. От земли било жаром, солнце стало бледным пятнышком в затянутом дымкой небе. Сделав двадцать шагов, Дафид взмок от пота.

Злоба и ужас испарились. Стоя перед этим чужим, враждебным зданием, он видел в шпионе утешение и защиту. Линии на стене перед ними смещались, повторялись, шли тошнотными волнами. Дафид ухватился за плечо Джеллита. Он сумел заговорить только со второй попытки. Вязкий воздух залепил горло.

– Это оно?

Джеллит кивнул. В его расширенных глазах читалось изумление.

– Я вижу.

– Что?

– Всё, – сказало то, что обитало в Джеллите. – Я вижу всё.

17

Джессин сидела в глубине пещеры вместе с детьми и женщиной – Мантой, – стараясь не доставлять никому беспокойства своим нетерпением. Все должно было устроиться само собой. Манта более или менее справлялась с детьми. Двое – мальчики с блестящими черными волосами и светлой веснушчатой кожей – видно, родственники – все время отставали или отбивались от своих. Больше половины времени, которое Манта посвящала усмирению детей, тратилось на этих двоих.

Всем раздали еду – местные плоды и зерна, напоминавшие корм для скота. Джессин предложила детям пайковые плитки, те расхватали их и с аппетитом принялись уплетать – Джессин поняла, что они уже давно довольствуются кашей. Все новое сходит за лакомство. Она надеялась, что и к ней отнесутся так же. От мысли покинуть пещеру она пока отказалась, сама не зная, почему так сделала и к чему приведет это решение. У нее накопилось множество вопросов, но поучаствовать в разговоре, от которого зависела ее жизнь, ее не приглашали. Это ее бесило. Однако здесь всем распоряжался механический солдат Корвелл: оставалось лишь набраться терпения.

Трое остальных – Омко, Гаррал и Корвелл – сидели ближе к выходу, говоря, жестикулируя, что-то вычерчивая на земле. Несколько раз до Джессин доносились слова, ничего для нее не значившие. Джессин не могла уловить их смысла. Интонации были красноречивее. Омко с Гарралом затеяли разговор с надеждой на успех, но за прошедшие несколько часов измучились от своей беспомощности. А вот Корвелл оставался таким же, каким был вначале: хладнокровно-сосредоточенным.

Джессин хорошо понимала, какие отношения сложились между этими троими. Корвелл обращался к Омко, потом Омко с Гарралом несколько минут что-то втолковывали друг другу, размахивали руками, повторяли одно и то же, чертили схему, стирали ее и рисовали новую, причем Омко примерно три четверти внимания уделял Гарралу, а остальное – безликому, непроницаемому Корвеллу, который, дождавшись, пока те двое не угомонятся, снова заговаривал, запуская все по новой.

Омко и Гаррал теперь казались ей птицами в клетке, а Корвелл – мучающим их, скуки ради, ребенком. Корвелл дергал за прутья клетки, остальные двое пищали и хлопали крыльями, пели друг для друга, пока не уляжется тревога, и тогда Корвелл снова тряс клетку.

Разговор, незаметно для Джессин, прервался. Манта зачем-то увела одного из детей вглубь пещеры, а двое безобразников принялись донимать девочку с длинными рыжими кудряшками. На лицах мальчишек как будто отражалось душевное состояние Джессин: раздражение и скука, ищущие выхода. Когда один из них ущипнул девочку, Джессин, хлопнув в ладоши, рявкнула на обоих. Мальчишки отскочили, как от удара током, и Джессин поочередно указала на них пальцем.

– Даже не думайте, поганцы, – сказала она. – Мне досталось побольше вашего.

Дети, конечно, не поняли Джессин, но ей полегчало. Мальчики оставили свою жертву в покое, а когда Джессин снова обратила внимание на то, что делалось ближе к выходу, Гаррал с Омко уже направлялись к ней. Глаза Гаррала остекленели, плечи поникли. Он мешком шлепнулся рядом с Джессин.