Джеймс С. – Вера стада (страница 23)

Гаррал указал на четверку.

– Инт-хей, – отозвался мужчина. Из горла Гаррала вырвался счастливый смех, будто пузырьки шампанского.

– Хейнт, – проговорил он. – Да это же обычная инверсия. Очень просто. Значит… так. Гм… постой… – Он закрыл глаза, расшевеливая прошлое, превращаясь в мальчика, каким был десятки лет назад. – Сурут-те Гаррал, – проговорил он и, указав на Джессин связанными руками, добавил: – Сурут-сей Джессин.

Мужчина с ножом ладонями растер себе щеки и произнес что-то вроде «Сауда-дъе Омко». Затем указал на янтарноглазую женщину: «Сауда-сей Манта». На темного солдата: «Сауда-ут Корвелл. Кхата?»

– Да, – кивнул Гаррал, – понимаю. Гм… черт… Бо! Бо, кауда-те. Омко. Манта, Корвелл. Гаррал. Джессин.

На лице человека с ножом – Омко – расцвела нерешительная улыбка, и оба захихикали, как пара идиотов или влюбленных сопляков. Женщина – Манта – что-то сказала, Омко ответил, протянув руку к значкам на полу. Джессин откашлялась. Кашель вполне заменял вопрос. Гаррал обернулся к ней.

– Это математический язык первого поколения, – сказал он. – Такие записи находили в древнейших поселениях Анджиина. Очень удобен для некоторых математических действий, ему до сих пор учат инженеров. Древнее, очень древнее наречие. Я попробовал несколько языков первого поколения, и, похоже, этот парень знает один из них, близкий к протодарсинскому. Тебе не интересно?

– Без подробностей, – попросила Джессин.

– Эти ребята не просто подобны нам. У нас не только общие предки, но и одинаковые культурные корни. Их язык напоминает тот, на котором говорили первые анджиинцы. Они – буквально наши двоюродные братья.

– И ты понимаешь их речь?

– Господи, нет! – улыбнулся Гаррал. – Но дай срок, и я пойму.

15

Дафид видел сон и знал, что спит. От этого было не легче. Он вроде бы шел с докладом к Экур-Ткалалу, хранителю-библиотекарю людской доли, но коридор загибался не в ту сторону, разветвлялся, поворачивал и снова превращался в лабиринт, заполненный тушами карриксов, неуклюже шагавших по делам империи. Полуразум не работал, а попытки что-нибудь исправить его доламывали. К горлу подступала паника: если он опоздает с докладом, убьют и его, и остальных, а младенцев вырастят без них. Мысль о карриксах, баюкающих младенцев в тонких жучиных ручках, ужасала его больше смерти.

Кошмар повторялся снова и снова. Надо бы обратиться к кому-нибудь из карриксов в коридоре и спросить, как найти библиотекаря. Попробовать обойтись без отказавшего полуразума, вспомнить мягкие светящиеся объекты, при помощи которых карриксы выражали свои мысли. Но фразы не складывались, фигуры выламывались из грамматики – выходила полная невнятица. А потом исчезали и карриксы, и сон начинался по новой. Карриксы, невозможность объясниться, неудавшаяся попытка писать, и потом еще раз. Сон поймал его в ловушку, а панике было плевать, что это сон.

А когда после затянувшейся на много десятилетий ночи круг наконец разомкнулся, он сложился в такое…

Огромный серебристый каррикс стоял на перекрестке тусклых бронзовых коридоров. Брюшко неподвижно, четыре лапы напряжены, как перед схваткой, но тяжелые боевые конечности уперлись в пол. Богомольи передние конечности сложены возле груди, на морде – сотня бегающих глазок. Дафид бросился к нему, распростерся на палубе, взмолился о помощи. «Я должен найти нашего хранителя».

Серебристый каррикс переместил основную тяжесть тела на боевые конечности. И заговорил на своем языке: издал птичью трель, понижавшуюся до неуловимой для человеческого уха частоты. Но Дафид не обратился к квадратику полуразума, не вызвал светящиеся символы. Он ответил такой же трелью. Песня трепетала в горле, будто среди его голосовых связок вырос невидимый клюв. Дафид изложил свой вопрос посредством слов и фраз, недоступных его людскому пониманию.

Серебристый каррикс ответил, и Дафид понял сказанное. «Нет нужды суетиться. Тебя ожидают».

Дафид сделал своей главной опорой боевые конечности, его брюшко взволнованно закачалось, и серебристое чудовище посторонилось, пропуская его. Нужное ему совещание проходило дальше по коридору, и Дафид, ковыляя в темноте на безмерно мощных боевых конечностях, разлепил свои обычные, человеческие глаза. Кошмар наконец оборвался.

Он со всхлипом выдохнул и перевернулся на бок.

Новая спальня напоминала тюремную камеру не больше прежней и была обставлена не беднее его квартирки в Ирвиане. В удобной кровати хватило бы места для двоих, хотя никого больше здесь не бывало. Выданные карриксами одеяла были теплыми и мягкими, когда не скручивались в жгуты между ногами и под мышкой. Один из пленников-людей стал мастерить что-то художественное из проволоки, завалявшейся в гидропонной лаборатории, и подарил одно творение Дафиду: три концентрические окружности словно парили на фоне блестящих медных треугольников. Дафид пристроил подарок на стену. Единственное украшение комнаты. Он перекатился на спину, вслушиваясь в забывавшийся сон.

Но каким же осязаемым он был! Дафид до сих пор ощущал тяжесть и силу лап карриксов, чувствовал, как раскачивается его собственное несуществующее брюшко на четырех лапах. От такого непосредственного переживания делалось еще хуже. Этой ночью он не отдохнул, но и мысль о новом погружении в сон не слишком привлекала. Как и идея встать и приняться за дневные дела. А потому он позволил себе на несколько минут зависнуть между бодрствованием и дремотой в каком-то третьем, промежуточном состоянии.

Мысли всплывали и улетучивались из головы. Шпион по-прежнему скрывается среди людей. Надо передать карриксам доклады от увезенных ими ученых. Андермус отменила дневную встречу – занята полицейскими делами. Корхем должен представить список того, что нужно для строительства яслей, которые дадут миру-тюрьме новое поколение младенцев, и обо всем этом следует позаботиться Дафиду. В детстве он ел лимонное мороженое, подававшееся в зеленой чашке с плоской бамбуковой щепкой вместо ложечки. Дафид его любил, но с тех пор ни разу не пробовал.

Он выдохнул и привел себя в сидячее положение. В глаза как песку насыпали. Душевая кабинка помещалась в конце спальни; он еще долго стоял, пригнув голову, под теплыми брызгами, хотя красная жижа, предоставляемая карриксами вместо мыла, давно утекла в сток. Вскрыв восковую обертку, он развернул свежую рубаху и чистую пару штанов. Настанет день, когда людская доля станет сама производить одежду – хорошего покроя, с вышивками. Жилеты. Юбки, в танце развевающиеся над коленями. Только доживет ли он? А если они не научат детей желать того, что было и прошло, прошлое может и не вернуться. Мрачная мысль.

Приставленный к Дафиду рак-хунд ждал за дверью и зацокотал вслед за ним, топоча остроконечными ножками, когда он направился в столовую. Глядя на пустые дверные проемы и коридоры, Дафид задавался вопросом: от кого все попрятались – от него, от инопланетного убийцы или от них обоих?

Когда Дафид появлялся в общей комнате, та становилась не такой общей, как раньше. В столовой он ел в одиночестве, не считая рак-хунда, который охранял его от удара в спину. Единственными, кто время от времени разделял с ним трапезу, были пятеро его советников. Теперь их стало четверо, потому что Джеллит – тварь, жившая в шкуре Джеллита, – избегал Дафида. Нет, даже трое: у Тоннера вечно находилось какое-нибудь неотложное дело. Андермус – глава полиции. Корхем – архитектор и строитель. И Томос, не упускавшая случая назвать себя министром пропаганды. Эта самая Ууя Томос сейчас направлялась к нему, а за ней тащился Фер Каннедан. Хореограф, чей удар притянул к ним мягких лотарков, рак-хунда и внимание Экур-Ткалала. Самовлюбенный хореограф, перевернувший все вверх дном ради ребяческого каприза. Дафид почувствовал, что краска, залив ему шею, бросилась в лицо.

– Я надеялась вас здесь застать, – заговорила старуха, усаживая рядом с собой малютку-хореографа. – У нас есть предложение. Выслушаете?

– Хорошо, – согласился Дафид и сообразил, что это первые слова, сказанные им за утро.

– Мне нужен Фер, – сказала Ууя Томос. – Он будет работать на меня. Я снабжу его полуразумом-переводчиком и выпущу в свет. Будет наблюдать за карриксами. За их общением между собой и с другими видами.

– Зачем?

– Чтобы изучить их манеру двигаться, – пояснил Фер.

– Мы взаимодействуем с карриксами только посредством речи, – сказала Ууя Томос. – Через слова, выплевываемые этими коробочками. И через ваши письмена в докладах. Правда, вы пишете в трех измерениях, а не значками на бумаге. Да, переводчики преобразуют наши слова, так что карриксы могут нас услышать. Но все это – язык. Любой язык по своей природе неполон, не так ли? Понимаете, к чему я веду? Сколько во всяком обычном общении невербального, неречевого?

– Понаблюдав за ними, – подхватил Фер, – я разберусь в их языке тела. Когда они шевелятся, когда замирают. Как ведут себя в доминантной позиции и в подчиненной.

– Язык тела карриксов, – повторил Дафид, явственно слыша скепсис в своем голосе.

– И способы его имитировать – по крайней мере, приблизить к нему язык человеческого тела, – закончил Фер и тут же отвел глаза, словно устыдился своего пыла.

А вот Ууя Томос всем телом подалась к Дафиду и выпятила подбородок; ее глаза блестели. Казалось, она демонстрировала на себе, о чем идет речь. На Дафида нахлынуло воспоминание. Вот он переступает несуществующими боевыми конечностями, вот он качает брюшком на четырех небольших лапах. Ему представилось, как боевая конечность с размаху влепляет пощечину Каннедану, стирая ухмылку с его лица.