Джеймс С. – Пространство (страница 646)

Все станет иначе, когда они перейдут в Нижний университет и будут учиться все вместе, первая волна вместе с солдатами. Но этого ждать еще два года. За это время многое может случиться.

Мари Танненбаум с Терезой Эканджо подсели к ней и вскоре завели с другими старшими игру «пометь зомби». Звонок на вторую половину дня прозвучал слишком скоро, но со временем всегда так. Оно бежит очень быстро, когда о нем не думаешь, а когда за ним следишь, течет медленно, как вязкая жижа. Ксан захотел, чтобы Кара и ему показала фонетические обозначения звуков – не столько потому, что интересовался предметом, сколько потому, что она показала Джейсону. Закончив, она поискала кое-что для себя.

Из класса был доступ к данным наблюдения, которые собирали разведчики со времени высадки на Лаконию. Солнечники – достаточно распространенный вид, о них должно было что-нибудь найтись: чем питаются, как взрослеют, сколько времени им требуется забота – то, что ей нужно. Потому что после школы Ксан сразу отправится играть с Сантьяго в центр. А ей можно будет взять велосипед – отец его распечатал для нее в начале лета – и ехать на пруд к птенцам.

Здания в городке были двух типов. Старые дома, как у семьи Кары, бурые и комковатые, сделанные из лаконской земли, скрепленной печатными пластинами ламината, – это первоначальный поселок. Другие – крепкие железобетонные конструкции – появились вместе с солдатами. И дороги тоже проложили новые и продолжали строить. Кара, как и все ребята, любила кататься по гладкой твердой поверхности, когда вместо комковатой ненадежной земли под колесами ровно гудит и гудение передается через руль прямо в кости. Кататься по дорогам не полагалось, потому что солдаты иногда гоняли по ним транспорты и кары, но ребята все равно катались.

Солнечный свет тепло давил на кожу. Воздух мягко пах прелью – видно, близился дождь. Мать звала этот запах «плесневелым кофе». Дымные комарики роились над головой странными, угловатыми стайками, похожими на неизвестный алфавит. Кара чуть не засмотрелась. Дорога упиралась в казармы и стройку, солдаты в строгой форме глядели на проезжающую девочку. Она помахала, и один махнул ей в ответ. А потом она снова выехала на земляную дорожку, и тут уж пришлось взяться за руль обеими руками.

Равномерный нажим на педали вместе с полуденным теплом ввел ее в подобие транса, приятное бездумье. Подъезжая к дому, она постаралась снова сосредоточиться. Сведений о жизни солнечников нашлось не так уж много, но она разыскала записки первых разведчиков. В них говорилось, что солнечники едят много всякого, но предпочитают, кажется, маленькие серые наросты на корнях водных растений. Кара решила, что птица-мама, ныряя в пруд, отковыривала эти серые бородавки, а всплывая, скармливала их птенцам. Значит, надо придумать, как делать это за нее. Самое малое еще несколько недель. Пока птенцы не повзрослеют настолько, чтобы разлететься и выстроить свои гнезда.

Дверь дома была открыта, впускала прохладный воздух. Кара поставила велосипед у дверей. Родительские голоса внутри звучали громко, как будто они переговаривались из комнаты в комнату. Голос матери опасно натянулся, как готовый порваться провод. Кара остановилась послушать.

– Рискуем мы. Пока мы здесь живем, все, что они делают, отзывается на нас. Они сами не знают, что хотят разбудить.

– Это понятно, – ответил отец. – Послушай, я не говорю, что ты не права. Но мы не в состоянии оценить, насколько велик риск. И… что ты предлагаешь?

Она изучила интонации родителей: как они звучали, когда знали, что они с Ксаном слышат, и как – если думали, что одни. Сейчас был взрослый разговор.

– С этим я не спорю, – сказала мать, и Кара задумалась, с чем «с этим». – Но вспомни Илос.

– Илос не контролировался. Адмирал Дуарте, по-видимому, уверен, что хотя бы отчасти может влиять на их поведение.

– И кстати, где они возьмут живые образцы? – Голос матери стал тонким от досады. – Ты этого хочешь?

– Ты в этом понимаешь лучше меня, милая. Протомолекула не только строит мосты, но и работает как интерфейс. А возможность общения с другими артефактами – это же…

Голос его затих в глубине дома – отец перешел в комнату к матери.

Кара оглянулась на сарай. Она была почти уверена, что машинка для взятия образцов из сердцевины корней сгодится для отскребания бородавок, но она тяжелая. Может, лучше засучить рукава и поработать руками? К тому же ей не хотелось вырывать корни.

По дороге к пруду она думала о школьной работе. Урок фонетики. Во введении говорилось, что дети выучивают фонетику по голосам родителей еще до того, как начинают различать слова. Младенцы усваивают местное произношение звуков – различия между дифтонгами Цереры и Североамериканской зоны совместных интересов, Кореей, Титаном и станцией „Медина“, – еще не умея понять, что учатся.

Кара читала, как на Земле пытались научиться говорить с осьминогами, воспитывая своих детей вместе с осьминогами в надежде, что человеческие дети вырастут билингвами – будут знать и осьминожий, и человеческий языки. Тогда это показалось ей сумасшедшей идеей, но как знать? Если вспомнить про фонетику, может, в этом что-то есть. Правда, насколько она помнила, с осьминогами никто не умел разговаривать, так что, как видно, ничего из этого не вышло.

Она шла по дорожке вдоль оставленных тачкой следов. Вода в пруду наверняка холодная. Она заранее представляла, каково будет окунуть в нее руку до плеча. И гадала, найдет ли малышей в гнезде. Может, они уже умеют сами выпрыгивать в воду, только Кара не знала, стоит ли этому радоваться.

Запах ненастья стал гуще, но облака виднелись только в вышине, дымкой затягивая солнце и давая совсем легкую тень. Ветерок едва шевелил плети деревьев, они тихонько постукивали, как сухой дождь. Кара задумалась, изучал ли кто-нибудь те серые наросты на корнях, выяснял ли, что они такое. Скорей всего, нет. Может, дело не в том, что на Лаконии так много всего, а в том, что так мало людей. На то, чтобы открыть и понять планету, нужно несколько жизней. Если до этого дойдет. В прошлом году на истории науки им рассказывали, как долго люди Земли разбирались в собственной экосфере, а ведь на Земле тысячелетиями жили миллиарды людей. На Лаконии всего несколько тысяч и меньше десяти лет.

Птенцы плавали в пруду, плескали бледными кожистыми крылышками и пищали друг на друга. Вот и хорошо. Хоть настолько они способны о себе позаботиться. Дрон сломан, но переносить их в гнездо все равно придется. Впрочем, вспоминать про дрон ей не хотелось.

– Ну, малыши, – заговорила Кара, – проверим, сумею ли я раздобыть вам пропитание.

Она встала на колени у самой воды, так что влажный ил промочил ткань штанин. В глубине просвечивали светлые корни. Она всмотрелась, запоминая. Рубашка наверняка промокнет, но все-таки Кара стала закатывать рукава.

Птица-мама зашипела на нее.

Кара отскочила на четвереньках при виде взрослой птицы, показавшейся из прибрежных зарослей. Птица оскалила зеленоватые зубы. Крошечное морщинистое личико исказила ярость, она рванулась вперед, распластав крылья. Птенцы выстроились за ней, отчаянно гомоня. Птица-мама закашлялась, плюнула в опешившую девочку и повернула прочь. Кара попробовала уговорить себя, что это другая птица наткнулась на сирот и решила о них позаботиться.

Но нет. Кожа птицы блестела той же восковой пленкой, которая появилась, пока она лежала на кухонном столе. И черные глаза фокусировались не так, как у нормальной птицы. Солнечников в поселке хватало, Кара много их насмотрелась, и ни один не двигался так неловко, как этот. Ни у одного она не замечала такой заминки перед каждым движением, будто мышцы вспоминали, что от них требуется. Кара, волоча ноги по синему клеверу, поднялась выше на берег. Птица-мама, забыв о ней, выплыла на середину пруда, помедлила, замерев как статуя, – и нырнула. Малыши взволнованно закружили, дожидаясь матери. Их маленькие ротики хватали воду, выплевывали негодное в пищу и снова хватали.

Кары почувствовала, что задыхается. Воздух из ее легких вырвался неровными толчками, будто кто-то отключил атмосферу планеты и сердце словно по ошибке попало ей в грудную клетку, а теперь рвалось на волю.

– Взаправду? – спросила она.

Ей никто не ответил. Кара поджала под себя ноги и только потом вспомнила, что учитель называл эту позу «молитвенной». Она старалась не шевелиться, будто от движения могла лопнуть, как мыльный пузырь. Птица-мама снова нырнула и вынырнула, птенцы кормились, спокойные и довольные, словно ничего не случилось. Птица-мама застыла и снова задвигалась.

Кара понемногу оправилась от шока, сердце успокоилось, а губы растянулись в широкой ухмылке. Она обняла себя за плечи и стала молча смотреть, как мать, совсем недавно лежавшая мертвой, защищает и кормит своих малышей. От глубокого, животного облегчения кости Кары превратились в воду, и ничего не осталось у нее внутри, кроме изумленной благодарности.

Что-то шевельнулось в темноте под деревьями. Собаки показались на свет и, медленно, осторожно ступая, подошли к ней. Виновато взглянули выпуклыми глазами.

– Это вы? – спросила Кара. – Это вы сделали?

Собаки не ответили. Они только подогнули свои многосуставчатые лапы и прилегли, посматривая на Кару. Она наклонилась, погладила ближнюю по голове, там, где у земной собаки было бы ухо. Кожа оказалась горячей, мягкой, а под ней твердое: словно бархатом обтянули сталь. Собака издавала тихое ровное гудение, а потом все они дружно встали и повернулись к лесу. Кара поднялась и пошла за ними, не зная, на что хочет надеяться, хотя сердце так и торопило ее. Нельзя их отпускать. Рано.