Джеймс С. – Пространство (страница 645)

– Извините, – обратилась она к бледным круглоротым птенцам, прилаживая к дрону меньший уолдо. – Я в этом деле новичок.

Один птенец заметил тело птицы-мамы в тачке и стал выкарабкиваться на берег, чтобы проковылять к ней. Вот с него можно и начать. Кара, поджав под себя ноги, села в клевер и запустила дрон. Машинка, взлетая, зажужжала.

Первый птенец пискнул, зашипел и пустился наутек. Кара с улыбкой покачала головой.

– Ничего, маленький, – сказала она. – Это же я. Все будет хорошо.

Но ничего хорошего не вышло. Птенцы рассыпались по краям пруда и огрызались на приближающийся к ним дрон. Когда машинка сумела подхватить одного, тот вывернулся на высоте полутора метров и свалился обратно в воду. Кара ничего плохого им не хотела, но близилась ночь, и надо было скорее отправить их в гнездо, похоронить птицу-маму и успеть домой до возвращения родителей с Ксаном. От спешки все получалось еще хуже. Она только тогда заметила, как сжимает челюсти, когда у нее заныли зубы. Без малого за час она сумела благополучно переправить в гнездо всего троих. Птица-мама укоризненно смотрела из тачки невидящими глазами. У Кары болели руки, она истратила половину заряда дрона.

– Ну что же ты! – вырвалось у нее, когда один из оставшихся двух птенцов юркнул в прибрежные заросли. – Перестань. Ты только…

Она направила к нему мягкие резиновые когти, но маленький солнечник укусил их и стал рвать неокрепшими зубками. Он вывернул голову и поплыл от аппарата, оставляя за собой мелкую рябь, а потом остановился, закачался на воде и принялся как ни в чем не бывало выкусывать себе крылья. Кара подвела к себе дрон и задумалась. Оставшиеся птенцы были самые крупные. И самые проворные, и не так быстро уставали. Может, они уже достаточно выросли, чтобы и без нее спастись от хищников? Может, им и не надо в гнездо?

Один из малышей подплыл к ней, чирикнул и встряхнул бледными кожаными крылышками. Как только дрон перестал жужжать, птенец успокоился, хотя и проявлял недовольство. Его черные глазки стреляли по сторонам, с одинаковым равнодушием осматривая лес и пруд, тачку и Кару. Он был совсем рядом.

Кара осторожно, чтобы не спугнуть, приблизилась к нему. Маленький солнечник запыхтел и окунул головку в воду, и тогда Кара прыгнула. Холодная вода намочила рукава и забрызгала лицо, зато извивающийся комочек дергался в ее ладонях, шипел и кусался. Она выпрямилась, улыбаясь до ушей.

– Попался, малыш, – сказала она. – Ох, тебе больно, зато сейчас я тебя отправлю в безопасное место.

Только вот она не знала, как теперь поступить. Чтобы управлять дроном с уолдо, требовались обе руки, но стоит отпустить солнечника, он снова удерет. Гнездо на дереве висело довольно низко, она сумела бы подтянуться к нему на одной руке. Кара шагнула назад, высматривая дорогу в густой листве.

Под ногой хрустнуло, она не сразу поняла что, а когда поняла, ужаснулась. С визгом выпустила птенца и отскочила. В клевере блестел дрон, два двигателя были вмяты в корпус ее тяжестью. Кара упала на колени, протянула руки, пальцы задрожали – хотелось все поправить и страшно было коснуться. Дрон сломался. Мамин дрон, который невозможно заменить, потому что такие поставляли с Земли, а теперь оттуда ничего не привозили. Ее накрыло чувство ужасной вины, которую невозможно исправить, – смятое тельце птицы-мамы и смятый дрон слились воедино.

Это уже слишком. Она спрячет дрон, хотя бы на время. Коробка на месте, мама неделями может не замечать. Месяцами. Если Кара оставит его здесь, где им можно заняться. Если она сохранит его до света, может, сумеет починить. Она подняла дрон, чувствуя, как щелкают друг о друга керамические детали, ощущая рваные края там, где раньше были гладкие округлости цилиндров, и понимая, что в клевере еще остались обломки. Воровской инстинкт привел ее к берегу пруда. Она сунула машинку под куст и навалила сверху сухих древесных плетей, почти не замечая, что все это время всхлипывала. Все устроится. Все как-нибудь устроится.

Не устроится…

Обернувшись, она увидела собак.

Она не слышала, как они вышли из темноты, а теперь они стояли неподвижно, словно каменные. Пять пар глаз смотрели на нее, словно извиняясь, что помешали.

– Что? – вскрикнула Кара, махнув на них ослабевшей рукой. – Чего вам?

Ближайшая собака – та самая, что появилась первой в прошлый раз, – присела и потянулась к ней мордой. Ее лапы сложились так, будто в них было слишком много суставов. Кара шагнула навстречу, не зная, кричать на них, стукнуть или что-то еще. Лишь бы отвлечься от своей беды. Она подхватила с земли лопату, замахнулась ею, как оружием, но собаки не шевельнулись. Им только вроде бы стало за нее стыдно. Три долгие секунды Кара дрожала, прерывисто дыша, мокрая, холодная и больная, как сковырнутая болячка, а потом села на край тачки, повесила голову и расплакалась. Трупик съехал к борту накренившейся тележки, блеснул восковой пленкой смерти.

– Я не хотела ничего портить, – выговорила она. – Ничего не хотела портить, оно само… а я… а я… а я…

Снова раздался тот странный звук: «Ки-ка-ко, ки-ка-ко», – но теперь он не мутил голову, а будто бы утешал. Кара воткнула лопатку в мягкую землю у тележки и сложила руки на коленях. Собаки подошли ближе. На минуту ей подумалось, что они хотят ее пожалеть. Она поняла, в чем дело, только когда одна протянула широкую морду и взяла в пасть тельце птицы-мамы.

– Нет! Эй, нельзя! Это вам не еда! – Она потянулась к мертвым, окоченевшим лапкам птицы-мамы, но собака уже убегала рысцой, и другие вслед за ней скрылись в темном туманном лесу.

– Стойте! – крикнула Кара, но «ки-ка-ко, ки-ка-ко» затихало и вдруг смолкло, словно щелкнули выключателем. Кара стояла, забыв, как оказалась на ногах. Закат погас, спустилась ночь, и небо покрылось россыпью звезд. Два маленьких солнечника покряхтывали на пруду – тихие голоса обиженных птиц. Мокрые рукава холодили запястья. Кара опустилась на землю, откинулась навзничь, слишком выжатая даже для слез. Звуки леса вокруг вроде бы становились громче. Тихое кудахтанье слева, ему отвечают два сзади. Шорох крыльев. Сердитое бормотание солнечников, которых еще предстояло как-то изловить и переправить в гнездо. И чем-то подкормить. Все было ужасно, а от того, что нельзя все бросить, становилось еще хуже.

Высоко над ней переливались луны-палочки, волны света катились с края на край, производя ту чертовщину, которую они там производили.

Захлебываясь отчаянием, Кара не увидела связи между лунами и собаками. Только гораздо позже, когда уже умер Ксан…

Лакония была всего лишь одним из тринадцати с чем-то сотен новых миров. Родителям Кары, как всей первой волне, предстояло стать разведчиками. Мать прилетела сюда как инженер, отец – как геолог. Кара тогда была младенцем.

Она видела свои снимки в ладоннике матери – в герметичных подгузниках, плавающей в семейной каюте «Сагана». Корабль и сейчас можно было высмотреть на орбите – светлой подвижной точкой, если солнце падало на него под нужным углом, – но Кара совсем его не запомнила. Ксан родился через год после высадки, которой Кара тоже не помнила. В своих первых воспоминаниях она сидела дома на стульчике, рисовала в художественной программе ладонника, а мама напевала что-то в соседней комнате.

Вторым воспоминанием был приход солдат.

Родители об этом не говорили, так что Кара складывала историю из обрывков подслушанных разговоров. Что-то произошло по ту сторону врат. То ли взорвалась Земля. То ли Марс. Или Венера, хотя на ней вроде никто не жил. Так или иначе, научная экспедиция, рассчитанная на пять лет, осталась здесь навсегда. Солдаты пришли и стали править. У них были корабли на орбите, и на поверхности уже строились города. Солдаты создали поселок. Они определили правила, по которым он жил. У них был план.

– Вы, вероятно, заметили, – говорил инструктор Ханну, учитель, – что активировались орбитальные платформы.

Школа заняла помещение, где после первой высадки был кафетерий. Десять на восемь метров, купольный потолок и опоры, позволявшие использовать его как укрытие в бурю, если бы здесь бывали бури, от которых стоило бы укрываться. Внутренние слои герметичного покрытия с годами побелели и зашелушились, но первые страхи перед лаконской экосферой, заставлявшие отгораживаться строгим карантином, со временем улеглись, так что никто не спешил его обновить. Окон не было, светили лампы в керамических креплениях стен.

– Нас просят наблюдать за происходящими здесь, внизу, изменениями, – продолжал учитель, – и сообщать о них военным.

Глупо, подумалось Каре. На Лаконии все время все меняется. Если сообщать солдатам о каждом новом растении, это была бы работа на полный день. Впрочем, именно такой работой и занимались все родители или должны были заниматься. Кара задумалась, как живут люди на космическом корабле, без окон. Месяцами или годами нельзя на улицу выйти, нельзя услышать, как дождь стучит по крыше, побыть без Ксана и без родителей. Совсем никогда не оставаться одной. Не чувствовать солнца на лице. Ничего не меняется. Ничего нового. Ужас!

Но тут собрание кружка закончилось, и ребята рассыпались по комнате в поисках заданий на утро. Кара помогала Джейсону Лу с фонетикой, потому что была старше и уже ее изучила. Потом позанималась комплексным умножением. А потом наступила перемена, и все высыпали на лужайку, на солнце. Ксан с двумя мальчиками из младших перебежали дорогу, чтобы побросать камни в водохранилище водяного управления, хоть делать этого и не полагалось. С тех пор как лучший друг Сантьяго перешел в школу с военной программой, Ксан играл с ребятами из первой волны. Кара тоже, но ее это не тяготило. Все равно у нее не было подруг из солдат.