Джеймс С. – Пространство (страница 337)
Охрана не снабжала нас зеркалами. Я видел свое отражение только в лицах других и по ним судил, что выгляжу довольно паршиво. Альберто оторвал рукав своей робы и смочил под душем. Кровь запеклась, промокший костюм и борода склеились и тянули кожу при каждом движении. Я сел спиной к стене и со всем возможным достоинством принимал заботы Альберто. Я видел, как Браун подошел к Фонг, видел, как они разговаривают. Браун переминался с ноги на ногу и все оглядывался через плечо, словно боялся, что Квинтана теперь нацелится на него. Я терпеливо ждал, опасаясь спугнуть его первым же движением. Квинтана расхаживал в дальнем конце зала, бормотал себе под нос, а за ним ходили люди Фонг и Меллин из «формирования образов». Настроение вокруг меня переменилось. Когда Квинтана стал злодеем, я попал в жертвы. А с жертвой позволительно иметь дело.
– Фонг мне рассказала, что тут было. Вид у вас дерьмовый, – заявил Браун, утверждая превосходство прежде, чем признать слабость.
– Я виню себя, – ответил я и после паузы добавил шутливую ноту: – Нет, по правде сказать, виню Квинтану.
Альберто, который принес мне заново смоченную тряпку, увидел, что мы разговариваем, замялся и свернул в сторону, сел отдельно. Браун опустился на пол рядом со мной.
– Он всегда был дрянью.
Я, согласно хмыкнув, ждал продолжения. Браун неловко поерзал. В животе у меня все сжалось, горло перехватила уверенность, что он сейчас выразит сочувствие и уйдет. Я ухватил его за рукав, как будто мог удержать силой, но спросил спокойно:
– Он много вам сказал?
– Они сказали, – поправил он. – Марсианина там не было. Только астерская охрана.
– Что они говорили?
– Спрашивали, что это такое.
– И что вы им сказали? – спросил я. Не дождавшись ответа, попробовал еще раз: – Что это?
– Развитие изначального образца протомолекулы. Это вы, конечно, успели понять? Пока терминал был у вас?
– Успел, – признал я. Откровенность мне ничего не стоила.
– Штука в том, что они сами знают. Я уверен. Им не задачу надо решить. Это экзамен. Они проверяют, расколем ли мы загадку, которую они уже разгадали. Они этого не говорили, но я слышал, как надо мной смеются.
Это было обидно, но сейчас не время, чтобы нянчиться с обидами. Браун, приоткрыв раковину, дал мне шанс, и я поспешил вогнать нож между створками, чтобы не дать им сомкнуться.
– Скажите им, что нужны двое. Просите, чтобы взяли нас обоих, тогда я вам помогу.
Я видел, что глаза его жадно заблестели, уловил в них бычью хитрость. Получив мою помощь, он будет волен забыть о договоренности; я не сумею его принудить или заставить заплатить за предательство. Я постарался сохранить невинную мину. Думаю, разбитый нос и борода помогли.
– Спасибо, Кортасар, – сказал Браун, доставая из-за пазухи терминал.
Я взял его мягко, заставив себя не хватать. Файлы, как розы, расцвели под моими пальцами, я, как в океан, погрузился в числовые данные, изображения и аналитику. Прежде я скользнул по поверхности, но под ней скрывалась бездна, и я с восторгом нырнул в нее. Некоторые крупномасштабные структуры выказывали органическое происхождение: двойные липидные слои, протоновые насосы, нечто, бывшее когда-то рибосомой, а теперь почти неузнаваемое. Наверное, это и сбило Брауна.
Он исходил из того, что клеточная мембрана и действовать должна как клеточная мембрана, и не учел, как ее свойства могут быть использованы для иных целей, помимо отделения одного от другого. А она с тем же успехом могла служить трассой движения для молекул, чувствительных к воздействию частичного заряда молекул воды. Или как поляризующий растворитель. Би-слои, как в той оптической иллюзии с вазой и профилями, могли и определять ограниченные ими объемы, и служить дорожной сетью. И это речь идет только о массивных, макромасштабных выражениях записанной в исходных частицах информации.
Я листал дальше, погружался глубже, плавал в море связей и допущений. Время не то чтобы остановилось, но стало несущественным. Я не думал о Брауне, пока тот не тронул меня за плечо.
– Это… интересно. Позвольте разобраться.
– Только помните, – сказал он, – я главный.
– Конечно.
Как будто я мог об этом забыть!
Я провозился дольше, чем хотелось бы. Пришлось покопаться в данных и собрать по сусекам все, что я помнил о прежнем эксперименте. Время отчасти разъело воспоминания, а что-то могло и исказить. Но главное сохранилось. И от изумления у меня то и дело захватывало дух. Но мало-помалу я увидел общую картину. И ее центр. То, что про себя назвал пчелиной маткой. Многие структуры оставались недоступны моему пониманию – и, думаю, человеческому пониманию вообще, – но в других обнаружился смысл. Листки, имитировавшие бета-складки, и выраставшие на них сложные системы контроля и сопоставления с образцом, в которых еще распознавались ткани мозга, двухтактный насос на основе сердца. А в центре частица, к которой ничто не вело. Частица, требовавшая и получавшая огромную долю энергии.
Как только я предположил, что систему следует рассматривать в макроскопическом масштабе, понимание обрушилось на меня волной. Я увидел стабилизирующую сеть, способную вызывать субквантовые эффекты в классическом масштабе. Сигнальную систему, презирающую скорость света за счет избавления от локализации или, возможно, за счет стабильной червоточины. Если я и плакал, то тихо. Никто не должен был узнать о моем открытии. Особенно Браун.
Пока я не найду времени подправить кое-что от себя.
– Мы, несомненно, видим здесь руины Эроса, – сказал я.
– Очевидно, – отозвался он с законным нетерпением.
– Однако посмотрите на эти третичные структуры, – продолжал я, выводя подготовленный мной график. – Связь между сетями следует схеме развития эмбриона.
– Тогда получается…
– Яйцо, – подсказал я.
Браун выхватил у меня терминал, забегал глазами по экрану, сверяя графики. Ложь выглядела правдоподобно, подкреплялась броскими и красноречивыми корреляциями, возникшими абсолютно на пустом месте. Все держалось на его ожидании, что биологические структуры будут использоваться по биологическим законам. Он отчаянно искал шаблона, и я подсунул ему шаблон в расчете, что за ним он ничего больше не увидит. Не знаю, от восторга или от облегчения дрожали его руки – но они дрожали.
– Это, – сказал он, – выведет нас отсюда.
Я оценил использованное им множественное число и ни на миг не поверил в его искренность. Я похлопал его по плечу, опершись на него, поднялся и оставил его убеждать себя в том, чему он хотел верить. Остальные разбились на группки: по двое, по трое, по четыре человека. Как бы они ни притворялись, все взгляды были устремлены на Брауна, а через него – на меня. Я вышел на свободное место и обернулся к окошкам-глазкам. Сверху на нас смотрели астеры. Смотрели на меня. Неестественно увеличенные головы, тонкие, вытянутые тела. Хромосомы у них были такими же человеческими, как у меня. Разделяла нас – их и меня – с остальным человечеством не генетика, а развитие на поздних стадиях. Я поймал взгляд неопрятно-лохматого мужчины, который уводил и приводил Брауна. И не без хвастовства поднял руки. «Я знаю ваш секрет. Я разгадал вашу загадку». Браун неизбежно должен был ошибиться в ответе. Квинтане не дали даже взглянуть на условия. Мне требовалось одно: чтобы тот марсианин спросил не только Брауна, но и меня, и тогда возьмут меня. Меня выберут для обмена.
Если что-то и зудело еще в подсознании – что охрана не помешала Квинтане выкрасть терминал, что марсианин не присутствовал при допросе Брауна, – подозрения не оформились, и я отогнал их от себя. Однако ночью дневные мысли переплавляются в сновидения, не скованное рамками рацио.
Тогда мне в душу прокрались отравленные мысли, и я в единый миг перешел от дремоты к леденящему ужасу.
– Все хорошо, – сказал Альберто. – Это тебе дурной сон приснился. За ним присматривают.
Я с бешено колотящимся сердцем взглянул на него. Мне казалось, что все пропало. Альберто в полутьме закатил глаза и повернулся ко мне спиной, подложив локоть под голову. Я не сразу понял, что у него на уме. Он вообразил, что я боюсь Квинтаны. Он ошибся.
Мерзкая мысль, проскользнувшая мне в голову, была вот о чем: если астеры торгуются с Марсом за пленников, они, возможно, по-прежнему враги. А если они враждуют, астеры предпочтут отдать того, кого сочтут наименее ценным. Астеры уже дважды допрашивали Брауна в отсутствие марсианина. Очень может быть, что их интересовала не его способность разобраться в данных, а его неспособность.
Вывалив им мою идиотскую теорию яйца, Браун, возможно, докажет нашим тюремщикам, что будет наименее полезен врагу. Или они подсунут Марсу Квинтану с его склонностью к рукоприкладству и двуличностью, решив, что человек со столь хрупкой и неустойчивой психикой не способен к серьезной работе.
Я строил интригу на предположении, что в этой игре вознаграждается компетентность, проницательность и способность к сотрудничеству.
Я сам себе поражался. Так далеко зайти, так много пережить и остаться таким наивным…
«Предположим, я ветеринар и разрабатываю протокол лечения… скажем, лошадей. Стоит ли для начала испытать его на голубях?» – спросил Энтони Дрезден. Он был красив, и харизма расходилась от него, как тепло от огня. Приемная «Протогена» больше напоминала дорогую медицинскую клинику, чем административное помещение. Отдельные маленькие комнаты с местами для больных, автодоками и стеклянными стенами, позволявшими постовой сестре видеть всех пациентов сразу. Логотип компании с девизом «Раньше всех, быстрее всех, дальше всех» был выведен на стенах зеленым цветом.