Джеймс С. – Пространство (страница 336)

Уже невозможно было отрицать, что я лишусь крова раньше, чем найду место, а мои друзья большей частью разлетелись к новым местам работы. Одиночество день и ночь давило мне на затылок. Я стал злиться по мельчайшему поводу.

Курс, который должен был дать мне самые широкие возможности, на деле оставил меня в четвертом ряду, болтаться за спинами узких специалистов. И это еще была не худшая из моих бед. Я рассчитывал, что, сдав последний экзамен, без особых усилий откажусь от ноотропов и седативных. Раз уж в них больше не будет надобности. А если я время от времени помогал себе таблеточкой разбираться в удивительных сложностях взрослого мира, так то же самое без вреда для себя делали другие, и никто их за это не клеймил. Без таблеток я ощущал себя тупым и рассеянным. А седативные принимал, только чтобы крепче спать, лучше отдыхать и продуктивнее работать.

Озарение настигло меня в кафе на улице Игаль Алон, под медным навесом, где я сидел, накрыв ладонями ручной терминал. За чашкой чая с пирожными я пересматривал свои расходы, прикидывая, как растянуть поиск работы, не переходя на базовое. Пункт с максимальными тратами ударил меня словно копытом в живот. Пересчитав, я получил тот же результат. За месяцы после выпуска расход наркотиков вырос!

Не знаю, долго ли я там сидел – официант несколько раз подходил, трогал меня за плечо, спрашивал, здоров ли я. Очень ясно запомнились две девушки за соседним столиком – они обсуждали будущую свадьбу, пока я пытался уложить в голове истину, которой долго не хотел замечать. Я сменял Лондрину и базовое на бесполезный диплом и пристрастие к полному спектру наркоты. Если на то пошло, положение мое было теперь хуже, чем когда я целыми днями смотрел, как тает мать.

Не могу сказать, почему я тогда не впал в отчаяние. Несомненно, отчаяние стояло передо мной. Но нет, не впал. Вместо этого составил план, который про себя назвал планом спасения: список из пятидесяти рабочих мест, которые, хотя и мало соответствовали моему уровню образования и амбициям, могли удержать от перехода на базовое; строгий учет немногих оставшихся денег, закупка овощей и цельнозерновых продуктов сразу на месяц; комната в отеле, где можно было бы спать, метаться из угла в угол и плакать от ломки. Я разослал сразу пятьдесят резюме, заглянул в свой эксклюзивный и нелицензированный медцентр в переулке и приготовился жить в аду.

Первую неделю я не спал. Все тело болело, как от побоев. Глаза сохли, все перед ними расплывалось. Я наблюдал, как ходят по кругу мои эмоции: возбуждение, спад и снова вверх, как длина волны все сокращается, пока я не перестал понимать, в какой точке цикла нахожусь. Ломка была как голод, как жажда, как невыносимое вожделение, и я держался на данном себе обещании, что после, если эта убийственная жажда не уймется, я дам ей полную волю. Я предвкушал смертельную дозу, как фанатик ждет Армагеддона.

Вторую неделю я помню смутно. Когда снова пришел в себя в середине третьей – комната была оплачена еще на десять дней вперед, – то ощутил слабость, голод и прочно забытую ясность мысли. Я снова был хозяином своему разуму. Против воли я подумал о матери, припомнив, как болезнь мешала ей замечать ее симптомы. Теперь я лучше ее понимал. Так же действовала на меня наркомания. Измученный выздоровлением, я ломился во сне в заколоченные двери, ведущие в знакомые и забытые комнаты с книгами и приборами, которых я не сумел достать, когда в них нуждался. Подтекст долго искать не приходилось. Я поклялся, что никогда больше не подвергну свой мозг такому измывательству, хотя, как всегда бывает с подобными решениями, после отступился от слова.

Когда осталось семь дней, я вымылся, побрился и вывел себя позавтракать яичницей с кофе, непозволительно расходуя остатки денег. Почти отбыв срок в преисподней, – так я себе говорил – я готовился к возвращению в мир живых. Если там меня никто не ждал, оставалось обратиться в управление по благосостоянию. Не могу выразить, как ужасала меня эта необходимость, но я готов был прибегнуть и к ней, если не найду другого выхода. Я считал, что вырос из самообмана и научился терпению. Возможно, это так и было. Вспоминать, что чувствовал тогда, и снова это почувствовать – совсем разные вещи, и первое куда проще второго.

Меня ждали пять сообщений. Четыре – с ответами на посланные резюме: в двух просили дополнительных сведений о квалификации, в двух назначали интервью. С пятым, к моему удивлению, в мою жизнь вернулся Аарон. Его исследовательско-разработческая контора натолкнулась на что-то, позволявшее раздуть бюджет. Открывались новые позиции, в частности формировалась целая группа наноинформатики. Впоследствии я задумывался, заметил ли перемены в нем уже тогда. Запись на терминале не передает всех оттенков, как живой разговор, а социопатия часто бывает неуловима даже при благоприятных обстоятельствах. Надеюсь, что я искренне не замечал. Если видел и предпочел отредактировать собственные впечатления, если воспрянувшая во мне надежда оказалась для меня важнее недавно отвоеванной ясности сознания, это дурно говорит обо мне. Я предпочел бы погубить душу наивностью, а не сознательным неведением.

Я ответил ему немедленно: «Буду рад обсудить работу». Я сообщил ему, что, только между нами, я на мели и уже начал думать, что Давид Артемис Кун заморочил меня свой профессиональной харизмой и звучным именем. Я шутливо упомянул срок в аду, признаваясь без признания, в страхе, что он дурно обо мне подумает. В те времена чужое мнение много для меня значило.

Вскоре пришел ответ Аарона. Он переговорил с начальством, и руководитель проекта желал со мной побеседовать. Он свяжется со мной в ближайшие дни. Звали его, естественно, Энтони Дрезден.

Никто, даже Альберто, не понимал, что значит быть научником. В этом я уверен. На станции Тот к нам относились как к иному – и опасному – виду. Мы такими и были. Но они ошибались в истоках нашего уродства. Изменения, сделавшие нас тем, чем мы стали, не отрезали нас от человечности. Наша эмоциональная жизнь не прекратилась. В научном отделе каждый любил, надеялся и ревновал так же, как сотрудники администрации, техподдержки и безопасности. Мы не хуже других видели, кто чувствует себя польщенным, кто отверженным, кто усталым. Разница – по-моему, единственная – состояла в том, что нам больше не было до этого дела.

Людей пугает сравнение с душевной болезнью. Научный отдел виделся им собранием пограничных аутистов, и такие действительно имелись – Осли в «химической сигнальной системе», Обрехт из моделирования, – но они были такими изначально. Они принесли свои диагнозы с собой. Другой ярлык – социопатия – ближе к истине, но все же, по-моему, не совсем точен.

Я помнил, что значит любить людей. Мать, первого своего любовника – Сэмюэля, двумя годами старше меня. Аарона. Я помнил, как важно мне было, все ли у них хорошо, не страдают ли они, что думают обо мне. Я тогда видел себя глазами других людей. Моя ценность определялась извне, моими представлениями об отношении ко мне окружающих. Это ведь и значит – быть общественным животным. Взаимозависимость эмоций и самоотождествления. Я это помнил, как помнил, что знал когда-то ту или иную песню, забыв ее мотив.

Квинтана сломал мне нос.

Это случилось ближе к полудню по нашему счету времени, когда Брауна, прижимающего к груди драгоценный терминал, опять увела охрана. Мы с Альберто медленно кружили по залу ради простого удовольствия шевелить ногами. В самом дальнем от отеля углу к нам подошел Квинтана. Меня сразу удивило благостное выражение его лица. Я ожидал гнева, огорчения или растерянности. Альберто увидел в нем угрозу раньше меня. Он вскрикнул и попытался оттолкнуть меня в сторону. Но Квинтана шагнул вплотную и развернулся всем телом. Его локоть ударил меня в переносицу со звуком, с каким трескается винный стакан под ногой – одновременно резким и глубоким.

Я перевернулся набок, не помня, как очутился на полу. Руками прикрывал разбитое лицо, но не касался его. От прикосновения боль усиливалась. Кровь стекала по щеке и впитывалась в воротник. Крики слышались издалека – а оказалось, примерно с четырех метров. Альберто и двое людей Фонг скрутили Квинтану и оттащили от меня. К нам бросились полдюжины других заключенных – то ли восстановить мир, то ли поглазеть на войну. Голос Квинтаны так звенел от ярости, что я не разбирал, как он меня обзывает и чем угрожает. Поднявшись на колени, я взглянул наверх. Астерские охранники, припав к окошкам, смотрели на нас без обычной скуки. Одна, женщина с короткими рыжими волосами и татуировкой на подбородке, сочувственно улыбнувшись мне, пожала плечами. Я встал, но пульсирующая боль снова сбила меня с ног.

Квинтана зашагал прочь, Фонг сопровождала его, чтобы не дать вернуться кружным путем. Остальные смотрели им вслед, а потом ко мне подошел Альберто.

– Я тебе говорил, что будет война.

– Какой ты умный, – пропищал я голоском из детского мультика.

Он взял меня за руки и бережно отвел их от лица.

– Давай посмотрим, – сказал он. И тут же: – Ох, господи. Бедный ты бедный!

Мне затолкали в нос тампоны, пожертвованные женщиной из прежней службы безопасности. Астеры-тюремщики так и не появились. Политика этого огромного зала касалась только нас, астеры ни одну сторону не поддерживали. Однако к возвращению Брауна с конвоем весь зал говорил о пропущенной им драке.