Джеймс С. – Пепел Вавилона (страница 92)

– Надеюсь, ты прав, – сказала Наоми. – Ты правда считаешь, что не справился бы?

– Я вообще не вариант. За мной слишком много истории. Может, землянин и сгодится поколения через три, когда все переменится.

Наоми засмеялась, устроилась поближе.

– А тогда еще что-нибудь стрясется.

– Да уж, – кивнул Джим, – наверняка. Но на ближайшее время, по-моему, лучше нее для этой работы не найти. На втором месте у меня была ты.

Она приподнялась, заглянула ему в глаза – не шутит ли. Вдалеке захохотал Амос – до них долетело гулкое эхо. На лице Джима раскаяние скрывало усмешку.

Боже, да он это серьезно!

– Ты бы справилась, – заговорил он. – Ты умница. Ты астер. Ты так же, как Па, а то и лучше, противостояла Свободному флоту. Твое досье устроило бы Землю и Марс, а в Поясе у тебя достаточно связей, чтобы тебе поверили.

– Ты же понимаешь, что я не могу, да?

– Нет. – В голосе Джима прозвучало что-то похожее на печаль. – Я знаю, что ты не захочешь. Знаю, что ты бы возненавидела эту работу. Но было бы надо – сделала бы. Если бы никого другого не нашлось. Не смогла бы отказать, окажись ты нужна так многим.

Она легла на место, подумала и содрогнулась.

– Я прав, да? – спросил Джим. – Ну и как ты?

Она взяла его руку и укрылась ею, как одеялом. Джим повторял этот вопрос каждые несколько дней с тех пор, как закончилась война. Как она? Вопрос звучал невинно, но за ним многое стояло. Она убила давнего любовника, старых друзей. Ее, как жажда, мучила тоска, что не нашла способа спасти сына. Джим не спрашивал, в порядке ли она, – он хотел знать, насколько ей плохо. Но на его вопрос не было ответа. «Я не избавлюсь от вины и горя до конца жизни» было бы такой же правдой, как «Я потеряла сына много лет назад». Она утешалась тем, что еще жива. И Джим жив. И Амос, и Алекс. И Бобби, и Кларисса.

Она была таким же чудовищем, как когда-то – Кларисса и Амос. Когда казалось, что все пропало, она нашла способ сохранить свою маленькую семью. Две стороны не уравновешивали друг друга, но существовали рядом. Боль и облегчение. Грусть и удовлетворение. Зло и очищение поселились в ее сердце, и одно не притупляло другого.

Джим все это знал. Он спрашивал не за тем, чтобы услышать ответ. Спрашивал, чтобы она знала, что ответ ему важен. Только и всего.

– Я в порядке, – ответила она. Так она отвечала каждый раз. Джим дотянулся свободной рукой, приглушил свет. Наоми закрыла глаза. Так им было очень уютно. По дыханию Джима она слышала, что тот не спит. Что о чем-то думает.

Она тоже не давала себе уснуть. Ждала его. Обрывки сновидений мелькали перед глазами. Временами она теряла ощущение тела.

– Как ты думаешь, стоит нам побывать в колониях? – спросил он. – Вроде бы, может, и стоит. В смысле мы же побывали на Илосе. А если мы сумеем вроде как накатать путь? Наладить его. Может, Па проще будет подбить на риск астерские корабли.

– Может быть, – сказала она.

– Потому что второй вариант для нас – остаться здесь. Тут будет полно работы. Отстроиться. Подготовить Медину к возвращению Дуарте. Сама понимаешь, чем бы он там ни занимался, рано или поздно станет проблемой. Просто не знаю, куда нам теперь податься.

Наоми кивнула. Джим подкатился к ней поближе. Тепло его тела, запах кожи утешали.

– Давай еще минутку побудем здесь, – сказала она.

Эпилог

Анна

Как в вопросе астрономии тогда, как и теперь в вопросе истории все различие воззрения основано на признании или непризнании абсолютной единицы, служащей мерилом видимых явлений. В астрономии это была неподвижность Земли; в истории – это независимость личности – свобода. В астрономии новое воззрение говорило: «Правда, мы не чувствуем движения Земли, но, допустив ее неподвижность, мы приходим к бессмыслице; допустив же движение, которого мы не чувствуем, мы приходим к законам», – так и в истории новое воззрение говорит: «И правда, мы не чувствуем нашей зависимости, но, допустив нашу свободу, мы приходим к бессмыслице; допустив же свою зависимость от внешнего мира, времени и причин, приходим к законам».

Анна дала себе насладиться мгновением, потом, закрыв текстовое окно, тихо хмыкнула, как хмыкала всегда, закончив книгу. Анна любила Библию, всегда утешалась и вдохновлялась ею, но на второе место у Толстого не было соперников.

Обычно этимология слова «религия» выводилась от religere – «связывать воедино», однако Цицерон утверждал, что оно происходит от relegere – «перечитывать». Анне, в сущности, нравились оба ответа. Любовь, объединяющая людей, для нее не так уж отличалась от чувства, заставляющего возвращаться к любимым книгам. То и другое дарило ей спокойствие и обновление. Ноно объясняла это тем, что Анна одновременно интроверт и экстраверт. Ей нечего было возразить.

Официально корабль, принадлежащий лунной корпорации «Трахтман», назывался «Абд ар-Рахман Бадави», но все звали его просто «Абби». Сложная история корабля осталась прописанной в его костях. Коридоры разной формы, в зависимости от моды во времена постройки или от модели бесхозного судна, с которого их утянули. Воздух, вечно пахнущий новым пластиком. Тяга – постоянная одна десятая g ради экономии реактивной массы. Расположенная в глубине грузовая палуба, где сидела сейчас Анна, была высокой, как собор, и вмещала все, что могло понадобиться новой колонии на Евдоксии: убежища, пищевые синтезаторы, два маленьких ядерных реактора и в достатке биологических и сельскохозяйственных материалов. На Евдоксии уже существовало два поселения. Мир с почти тысячей колонистов числился самым многолюдным из новых колоний.

С прибытием «Абби» его население утроится, и в него войдут Анна с Ноно и Нами. Проживут там, надо полагать, всю жизнь, изыскивая способы вырастить съедобную для людей пищу и изучая свой новый, просторный и непростой Эдем. И, надо надеяться, создавая пространства и институции, которые увековечат человеческое присутствие в этом мире. Первый университет, первая больница, первый собор. Все, что сейчас зависло на грани реальности, дожидаясь Анны со товарищи, чтобы принять материальную форму.

Это была не та тихая жизнь, на которую надеялась и рассчитывала Анна. В иную ночь ее наполнял ужас – не за себя, а за дочь. Она всегда думала, что Нами будет расти в Абудже с двоюродными братьями и сестрами, а в университет поступит в Санкт-Петербурге или Москве. Теперь она с сожалением сознавала, что Нами, скорее всего, никогда не изведает жизни в большом городе. Что их с Ноно не ждет старость в домике под склоном Зума- рок. Что ее прах после кончины рассеют над незнакомыми водами. Зато Абудже придется кормить тысячей ртов меньше. В сравнении с оставшимися на Земле миллиардами это ничто, однако из множества ничто складывается немалое число.

Ее каюта была меньше домика: две крошечные спальни, малюсенькая гостиная с исцарапанным настенным экраном и кладовая, в которую только-только уместились личные вещи. Таких квартирок в их коридоре было двадцать, и еще общий туалет в одном конце, кафетерий в другом. Четыре таких коридора на палубу. Десять палуб. В данный момент Ноно в камбузе третьей палубы репетировала с квартетом «блюграсс». Младший из музыкантов – тощий, как рельса, рыжий парень но имени Якоб Харбингер – занял все отведенное ему личное пространство настоящими цимбалами. Нами скоро должна была вернуться из школы на восьмой палубе, где Керр Акерман с помощью корабельных учебных программ преподавала двум сотням детей биологию и технику выживания, перекроенные под Евдоксию. После того как они все втроем пообедают в своем маленьком камбузе, Анна собиралась на собрание Гуманитарного общества на второй палубе, чтобы выступать в привычной уже роли лояльной оппозиции для молодых атеистов Джорджа и Тани Ли, это общество и организовавших. Анна не обманывала себя надеждой кого-нибудь переубедить, но путь предстоял долгий, и приятно было скоротать часок за доброй философской дискуссией. А потом вернуться домой, чтобы готовить проповедь на следующую неделю.

Она припомнила, как читала где-то о жизни в Древней Греции. Там тоже было мало личного пространства. Люди большую часть жизни проводили на улицах и площадях Афин, Коринфа, Фив. В том мире крепостью человеку служил не замок, а спальня. Это виделось ей утомительным, но и восхитительным. Анна уже в общих чертах представляла, что за сообщество они образуют. И уже сейчас старалась ради того, что будет, когда они доберутся до своей новой планеты. Решения, принятые в первом поселении, – зародышевые кристаллы, на которых однажды вырастет большой город. А несколько веков спустя усилия Анны создать доброе, заботливое, сплоченное общество определят, возможно, образ целого мира.

Разве для этого не стоит немножко постараться?

Голос Нами она услышала еще из-за двери – серьезный и прерывистый, как всегда, когда девочка чем-то увлекалась. Дочка не часто говорила сама с собой, стало быть, привела кого-то из школы. Так и оказалось.

Нами ввела, практически втащила в их маленькую гостиную мрачного мальчика-араба. Увидев Анну, тот немного опешил. Анна улыбнулась, не показывая зубов, не глядя ему прямо в глаза, не шевелясь. За последние годы она узнала, сколько никогда не чаяла узнать, об общении с травмированными людьми и успела понять, что люди во многом похожи на домашних животных, кошек и собак. Они плохо реагируют на угрозы и отзывчивы на мягкую доверительность. Не высшая математика, но об этом легко забывается.