Джеймс С. – Гнев Тиамат (страница 66)

– Доктор, – сказал Трехо. – Рано же вы встаёте.

– Как и вы.

Он указал на стул.

– Я наоборот припозднился. Координация с другими системами прошла... сложно. Я делегирую всё, что могу, но верховный консул не спит, а быть и им, и мной... очень утомляет.

– Когда вы в последний раз спали?

– Всю ночь? Честно говоря, чтобы ответить, мне потребуется немного посчитать.

Элви села, сложила на коленях руки. Тревога шипела и искрила в груди, как фейерверк. «Сон» казался словом из неизвестного языка. Никто из них уже не знал, что значит этот термин.

– Я могу вам чем-то помочь, доктор Окойе? – напомнил о себе Трехо. Элви поняла, что на мгновение отвлеклась.

– У меня нет веских доказательств, – сказала она, – но я думаю, что доктор Кортазар хочет нанести вред дочери высокого консула. Или даже убить.

Трехо вздохнул и опустил взгляд. Элви собралась. Она сама знала, насколько тонок аргумент. Даже появление Холдена с прямыми обвинениями не могло добавить веса её словам. Наоборот, то, что она прислушалась к преступнику, лишь подорвало бы её собственный статус, а не прибавило авторитета. Но Элви глубоко верила, что это правда. И готовилась воткнуть флаг, и защищать свою позицию до последнего, до тех пор, пока Трехо не воспримет её всерьёз.

Она ожидала услышать «какие доказательства у вас есть?» или «что заставило вас так думать?» или «а зачем ему это делать?». Но вместо этого адмирал лишь потянул шею, пока та не щёлкнула, и спросил:

– В состоянии высокого консула что-нибудь изменилось?

– Нет, насколько я заметила, – ответила она. – Но...

– Что мы можем сделать, чтобы привести его в чувство?

– Я не знаю. Честно говоря, не знаю даже, возможно ли это вообще.

– То, что с ним сделали изначально, – сказал Трехо. Его голос скрипел. От разочарования, или страха. Или от гнева. – Почему нельзя это обратить?

– По той же причине, по которой нельзя достать молоко из кофе, или собрать обратно яйцо. Физика полна вещей, которые работают только в одном направлении. Вот одна из них.

– Регенерация. Если мы восстановим его центральную нервную систему так же, как лечим травмы головы?

Элви смутилась. Она представляла несколько версий этого разговора, но ни одна не предполагала игнорирования её страхов, и перевода темы. Она не знала, как себя вести.

– Ну, хм... всё не совсем так. Клетки в его мозгу не повреждены. Кортазар изменил способ их функционирования. А восстановление тканей – это поиск повреждённых областей, и стимулирование роста новых клеток.

– Если мы намеренно повредим его мозг, и накачаем здоровыми клеточными линиями, он отрастёт?

– Простите?

– Сожжём его гиппокамп, и регенерируем его. Потом затылочную долю, или что там ещё. Переберём по частям его мозг, убьём то, что есть, и заменим свежей тканью, которая функционирует как нормальная человеческая. И так его восстановим. Это сработает?

– Я... я не знаю, – ответила Элви. – Это парадокс «корабля Тесея». Если заменить все части целого, останется ли оно тем же целым? Это из области философии. Но даже без парадокса, восстановление центральной нервной системы – очень сложная работа. Надо консультироваться с докторами медицинских наук. С врачами. А я биолог.

– Кортазар проконсультировался.

– Кортазар глубоко ущербен этически, – возразила Элви. – Я почти уверена, что он использовал Дуарте в качестве подопытного животного, чтобы обойти тонкие моменты, и выработать методику собственного лечения в будущем, и думаю, Терезой он планирует пожертвовать тоже. Это я и пытаюсь вам сказать.

– А что насчёт тех, кто атаковал пространство колец? Можем ли мы однозначно понять, представляют ли они постоянную угрозу или нет? Если я отправлю другой корабль на место «Медины», его сожрут? Или мы в безопасности, пока не взрываем нейтронные звёзды?

Элви не собиралась смеяться. Так само вышло. Профессиональная маска Трехо соскользнула лишь на миг, и под ней она увидела ярость и отчаяние.

– Как я могу это знать? – спросила она громче, чем ей хотелось, но она уже не сдерживалась. – Я не знаю, кто они, или как сожрали корабли, которые уже сожрали. Где наши отчеты? Где данные? Без них я не могу выдать ничего, кроме спекуляций. И какое отношение это имеет к Терезе Дуарте?

Трехо сдвинулся к столу, вызвал какое-то окно, и перекинул его на ручной терминал Элви. Она посмотрела на изображение, и узнала «Сердце Бури». Самый знаковый лаконианский корабль из существующих, в гиперреальном качестве съемки через телескоп с усиленной, стабилизированной и улучшенной оптикой. Вокруг «Бури» зажглось несколько блестящих искр.

– Был бой? – спросила она, а изображение внезапно стало настолько белым, что даже на маленький экран было больно смотреть.

– Это уже известно Солнечной системе. И станет известно всей империи. «Буря» уничтожена. Террористическая ячейка сепаратистов похитила секретную технологию Лаконии и использовала её против нас. Теперь у меня остался лишь один «магнетар», и тринадцать с лишним сотен врат, которые надо держать под контролем, а единственное место, где мы можем эффективно справиться с задачей, преследуется… – Он указал на ногу Элви. Какая бы там херня ни откусила часть её бедра.

– Понимаю... – сказала она.

– Мы не можем удержать ретрансляторы. Каждый раз, когда я их отправляю, какой-то камнемёт тут же их сбивает. Террористы обмениваются сообщениями через кольца, пользуясь технологическим эквивалентом консервных банок и жевательной резинки, а я не могу их остановить. Разместив флот в пространстве колец, я буду контролировать всё, потому что там критическая позиция. Ключевая точка. А если нельзя обеспечить там безопасность, о контроле над империей можно забыть.

– Если только не… – начала Элви, но Трехо уже несло. Слова вырывались из него как лавина. И раз она стронулась, её уже нельзя было остановить.

– Каждый – каждый! – на каждом корабле, станции и планете будет ждать ответного шага высокого консула. А он сейчас – вон, двумя коридорами дальше, машет руками, как чёртов студент в первом галлюциногенном трипе. Правительства существуют в уверенности. Не в свободе. Не в праведности. Не в силе. Существуют потому, что люди верят в их суть. И не задают вопросов. А Лакония сейчас заглядывает в жерло огромного количества вопросов, на которые мы не можем ответить.

К концу своей речи он почти кричал. Резко, пронзительно. А Элви внезапно и ярко вспомнила время своего юношества на Кархуле. Управляющий бакалейной лавки, в которую они с отцом ходили каждую неделю, узнал, что арендная плата выросла, и ему придется переезжать или закрываться. У него был точно такой же тон, тот же вид человека, побеждённого обстоятельствами, тот же гнев перед лицом непримиримой реальности. Было что-то странно утешительное в мысли, что проблемы скромного бакалейщика и самого влиятельного человека в галактической империи могут быть так фундаментально схожи. Не думая, она потянулась и взяла Трехо за руку. Он отдернул её, словно Элви его обожгла.

Трехо потребовалась пара длинных, нервных вздохов, чтобы восстановить самообладание. И когда он заговорил, он снова стал сам собой.

– Ваша проблема, доктор Окойе, в том, что вы считаете вопрос, стоящий непосредственно перед вами, самым неотложным. Вы ошибаетесь. Кем бы ни был Паоло Кортазар, – а у меня нет иллюзий на его счёт, – он незаменим.

Повисшая пауза растянулась в неловкое молчание. Элви чувствовала, что смотрит в пропасть, хотя раньше даже не понимала, что стоит на её краю.

– Вы говорите мне, что не видите в этом ничего страшного?

– Я постараюсь защитить девушку, – сказал Трехо. – Сделаю всё, что от меня зависит, чтобы эти двое не оставались наедине.

– Но если он придет сюда с её головой подмышкой, вы пожмёте плечами, и пустите это на самотёк?

Трехо развел руками.

– Если он пообещает исправить весь этот пиздец, пожертвовав ею, я сам дам ему нож. Это мой долг. Я офицер Лаконии... Как, впрочем, и вы.

В комнате стало душно. Элви никак не могла отдышаться. Но Трехо либо не видел её страданий, либо сознательно не замечал.

– Ваша задача, доктор Окойе, послужить второй точкой зрения, и предоставить свой опыт в помощь доктору Кортазару. В этой задаче вы с ним партнёры. И разногласий между вами не будет. Сочтёте ли вы это трудным, или неприятным, мне плевать. Мы находимся в критической точке истории, и вам придётся принять это.

– Она же ребёнок...

– Я согласен, что будет лучше, если она выживет. И сделаю всё, что смогу, – сказал Трехо. – Но между нами не может быть никакого недопонимания относительно наших приоритетов. Чем раньше вы с Кортазаром найдете способ вытащить обратно сливки из этого кофе, тем быстрее она будет в безопасности. Всё, что мешает исцелению Уинстона Дуарте – ваш враг. Всё, что помогает – друг. Надеюсь, теперь вам всё ясно?

Её «я ухожу в оставку» так и застряло в глубине горла. Она чувствовала эти слова почти физически. Знала их форму. И знала, что Трехо не даст ей уйти. Оттуда, куда она забралась, не уходят.

– Ясно, как божий день, – ответила она. – Кристально.

– Спасибо, что уделили время, доктор. Для вас моя дверь всегда открыта.

Ей показалось, что это такой ёрнический способ попросить её уйти.

Она поднялась, вышла в зал, затем в широкий вестибюль, и шагнула в темноту сада. Предвещая рассвет, на востоке гасли самые тусклые из звёзд. В воздухе пахло жжёной корицей. Наступило время спаривания для маленького наземного животного Лаконии, похожего на личинку. А на Земле запели бы птицы. Она долго стояла там, глубоко вдыхая.