Джеймс Перкинс – Идолы острова Пасхи. Гибель великой цивилизации (страница 35)

– Кто еще хочет высказаться? – Аравак медленно обвел взглядом толпу. Люди застыли в неподвижности, никто не проронил ни звука; слышалось только завывание ветра да стук двери в храме Всех Богов, плохо закрытой, а потому отворенной сквозняком и бьющейся о притолоку.

– Великий вождь… – начал было говорить Кане, но осекся, потому что Аравак сурово оборвал его:

– Тебе еще рано! Твое слово будет последним.

На лице Кане отразились гнев и досада, но он сдержался и ничего не ответил вождю. С тревогой посмотрел он на Парэ – как она? Парэ улыбнулась ему, он улыбнулся ей в ответ, – и в это время раздался голос Аравака:

– Пусть скажет староста деревни, откуда родом тот, кого мы судим. Иди сюда, Капуна!

Кане вздрогнул и посмотрел на толпу. Из нее вышел съежившийся Капуна. Его губы дрожали, а руки подергивались. Несмотря на холод, он не закрыл плащом свою обнаженную грудь, на которой, также как на лице и шее, была раскраска, нанесенная соком растения «ти». Люди боязливо рассматривали эти магические узоры, ведь все знали, что такая раскраска наносится для отпугивания злых демонов, когда они совсем рядом.

С трудом взобравшись на площадку, Капуна встал возле вождя, отвернувшись от Кане и Парэ.

– Мы ждем твоего слова, – сказал Аравак.

– Я – староста деревни, откуда родом сын рыбака, которого мы сегодня судим, – начал Капуна. – Он вырос на наших глазах, а когда остался сиротой, мы всей деревней заботились о нем. Могли ли мы подумать, что он отплатит черной неблагодарностью не только нам, но и всем жителям острова? О, мы давно замечали за ним неладное! Сын рыбака еще с детства завел дружбу с демонами, и они помогали ему во всех делах. Рыба сама шла к нему на крючок, лесные птицы сами лезли в силки; батат, который он сажал, давал небывалый урожай. Все свое время этот сын рыбака проводил в недостойных забавах и колдовстве: учил кур говорить по-человечески, заставляя посуду петь и танцевать, принуждал женщин свистеть птичьими голосами и скакать по двору, морочил наших людей, превращаясь в дерево или камень, а то и просто летал по воздуху над деревней.

Мы виноваты, – да, мы виноваты! – виноваты в том, что еще тогда не пресекли эти колдовские выходки, не обратились за помощью к великому вождю, совету старейшин и народному собранию. Но мы и представить себе не могли, до чего доведет сына рыбака его дружба с демонами, – да и кто мог бы себе вообразить такое: похищение девы, посвященной богам, нарушение священных обычаев, внесение смуты и раздоров в мирную, спокойную жизнь нашего благословенного острова! Вот что может сделаться с человеком, который отдал свою душу злым силам, – какое это грозное предупреждение для всех нас!

Мы, односельчане этого преступника, прокляли его – все до единого человека! – и уже осудили. Я призываю и вас, люди острова, поступить так же. Преступления, совершенные им, столь велики, что за них не должно быть прощения.

– Капуна, Капуна, что же ты делаешь? – воскликнул Кане с горечью и печалью.

Капуну передернуло, лицо его посерело, руки задрожали еще больше, и он звенящим голосом выкрикнул в холодную пустоту неба:

– Я просто выполняю свой долг! Я люблю наш остров и наш народ, я чту наши священные обычаи, я преклоняюсь перед нашими богами, – я жизнь готов отдать за все это! Сказанное мною идет от сердца, от души, оттуда, где нет лжи!

– Мы поняли тебя, Капуна, – сказал Аравак. – Мы знаем, что ты верно служишь своему народу. Тебе есть что добавить? Нет? Тогда ступай; твое слово будет учтено судом.

Капуна на негнущихся ногах стал неловко спускаться с помоста и упал бы, если бы его не подхватили воины вождя.

– Кто еще хочет сказать? – спросил вождь.

Завывал ветер, стучала незакрытая дверь в храме Всех Богов, – люди молчали.

– Хорошо, если нет больше желающих, пусть скажут те, кого мы судим, – так велит обычай, – Аравак взглянул на Кане. – Говори, теперь можно.

Кане подошел к самому краю помоста и с жадным вниманием стал всматриваться в лица людей, стоявших внизу.

– Говори, – повторил Аравак, и в голосе его прозвучала угроза.

– За что вы судите меня и Парэ, люди острова? – спросил Кане. – Что мы сделали, в чем провинились перед вами? Разве можно судить любовь? Да, я полюбил Парэ, а она полюбила меня. Я полюбил ее с первого взгляда, как не любил никого на этом свете. Я умер бы, если бы она отвергла меня, и я готов был умереть, потому что сама смерть от любви к ней была бы для меня счастьем. Так я говорил Парэ при нашем первом свидании, и так оно и случилось бы, но великие боги вдохнули любовь и в ее сердце, и мы соединились – сначала душой, а потом и телом. В чем здесь грех, скажите мне? Ведь любовь – божественное чувство, и если боги позволяют нам любить, то могут ли люди противиться этому?

Я слышал здесь разговоры о том, что демоны вселись в меня и Парэ; мой бывший друг рассказывал всякие байки про меня и тоже утверждал, что демоны овладели мною, – но вдумайтесь, жители острова, какой вызов богам бросают те, кто говорят такое. Неужели боги отдали любовь во власть демонам, или, может быть, демоны сильнее богов и сами отняли ее у них? Никогда мне не приходили в голову подобные мысли, но наслушавшись ваших разговоров, я мог бы засомневаться в милости или всемогуществе богов…

Мог бы засомневаться, но не сомневаюсь: я верил и верю в великое милосердие богов, и потому думаю, что они были причиной нашей любви. Конечно, боги, а не демоны, соединили нас и защищали нашу любовь. А уж было в ней что-то демоническое, как говорит верховный жрец Баира, или не было, – не знаю. Я уверен, что не было, – прости меня, верховный жрец, за возражение, но, признаться, я не совсем понял тебя…

Далее скажу вам, люди. Вы все время твердите, что Парэ – дева, посвятившая себя богам, и поэтому не имела права любить мужчину. А я, веря в богов, скажу вам, что если бы они хотели сохранить ее целомудрие, они бы его сохранили. Есть, ведь, другие посвятившие себя богам девушки, которым не суждено познать земную любовь. Их боги оставили для себя, но Парэ была предназначена для земной жизни. Так что же, мы опять будем сомневаться в божественном могуществе или станем сопротивляться божественной воле? В кого же вселились демоны – в меня и Парэ, или, все-таки, в вас?..

А еще Аравак сказал, что из-за меня и Парэ возмутился порядок на острове, началась кровавая война, и она будет продолжаться. А я не понимаю, как это могло произойти. Никогда на нашем острове не было войн; что нам делить, из-за чего драться? У нас всего вдоволь; каждый человек может жить, как ему хочется, не нарушая жизнь других людей. И если наш с Парэ поступок возмутил одних, а у других, наоборот, вызвал сочувствие, – то разве это причина для войны? Можно было договориться, можно было устроить раньше этот суд, что идет сейчас, – и войны не было бы. Если мы с Парэ в чем и виновны, так это в том, что не пришли к вам сразу после того как осуществилась наша любовь, – но мы были уверены, что вы поймете и простите нас, а кроме того, мы были счастливы, мы жили в своем прекрасном маленьком мире, забыв о мире большом.

Однако я думаю, что причина войны – не в нас. Бог Войны – чужой на нашем острове, его воскресили те, кто решил навязать нам чужие порядки и чужие обычаи. Я слышал, что у нас появились люди, которые хотят богатства и власти, и готовы во имя этого обирать и убивать других людей. Вот тут-то и надо вспомнить о демонах; вот таких-то предавшихся демоническому соблазну надо судить. Вот такие люди опасны для нашей жизни, – а вы судите нас с Парэ, не совершивших ничего ужасного и ни в чем по-настоящему не виноватых.

– Правильно! – послышался чей-то одинокий голос на площади. В толпе произошло движение: все старались разглядеть того, кто это выкрикнул, и одновременно испуганно косились на вождя.

Аравак, хладнокровно слушавший речь Кане, не обратил ни малейшего внимания на крик на площади.

– Мы выслушали сына рыбака. Теперь послушаем ту, которая раньше была девой, посвятившей себя богам, – сказал вождь.

Кане отступил на пару шагов, и его место заняла Парэ. На ней было длинное нелепое одеяние из толстого, плохо обработанного лубка, волосы распущены, никаких украшений, – но она и в таком виде была очень красива. Лицо Парэ было милым и кротким, – казалось, что она стоит не перед судом, который решает жить ей или умереть, а вышла поговорить с добрыми друзьями, любящими ее, как и она их.

– С раннего детства я служила богам, – сказала Парэ, и тихий ее голос удивительным образом был слышен всем людям, будто она была рядом с ними. – Я думала, что так будет всегда, и не желала другой жизни. В наших храмах и святилищах мне было хорошо, я молилась там, а боги отвечали мне. Они были со мною ласковы, и я любила их всем сердцем. Земная любовь была мне не нужна; я не могла понять, почему все женщины не отдают себя богам, почему они стремятся к грубым мужским ласкам, предпочитая их возвышенной любви к божественному. Мужчины не вызывали у меня никаких чувств, я относилась к ним не лучше и не хуже, чем к другим живым существам: птицам, рыбам, бабочкам, деревьям и цветам. Я видела, как все живое ищет свою вторую половину и производит потомство, но мне было незнакомо это желание – оно было таким незначительным по сравнению с моим призванием служить богам.