Джеймс Перкинс – Добрый царь Ашока. Жизнь по заветам Будды (страница 29)

– Вот и ты, – сказал Пилат. – А, да у тебя была удачная охота! Молодец! Но смотри, твоя жертва еще жива.

Очнувшаяся мышь задергалась и попыталась бежать, но кот одним прыжком настиг ее и придавил лапой, потом выпустил, потом снова придавил, – а после упал на спину и стал крутиться направо и налево, будто не замечая мышь, однако едва она поднималась, как снова хватал ее.

– Ты свою добычу не упустишь, – одобрительно проговорил Пилат, почесывая кота за ухом.

На лестнице раздались тяжелые шаги солдат.

– Ты позволишь, префект? Доставили Иисуса Назаретянина, осужденного судом синедриона, – доложил начальник стражи.

– Давайте его сюда, а сами подождите там, – Пилат махнул рукой в сторону сада. – Я вас позову.

…Пилат молча рассматривал Иисуса, стоявшего перед ним.

– Ты не похож на иудея, – скорее, на галла или германца, – сказал префект на чистом арамейском языке. – Ты понимаешь арамейский? Как звали твоего отца, откуда он родом?

– Я связан, – Иисус приподнял руки, скрученные веревками за спиной.

– Разве это мешает тебе говорить? – возразил Пилат. – Я задал тебе вопрос.

– Моего отца звали Иосиф, он родом из Назарета.

– А мать?

– Ее зовут Мария, она тоже из Назарета.

– Но ты не похож на назаретянина, – повторил Пилат. – Воспитан в иудейской вере?

– Да.

– Твое имя Иисус?

– Да.

– Обычное иудейское имя… Ладно, оставим это. Расскажи, как стал проповедником.

– Это долгая история.

– Ты торопишься умереть? Ты приговорен к смерти, ты забыл? – щека Пилата слегка подернулась. – Впрочем, говори кратко; день будет трудным, у меня много дел.

– Я видел, как плохо живут люди, – и не только из-за бедности и лишений, а потому что потеряли веру в правду и справедливость. Я решил принести им утешение и надежду, – ответил Иисус.

– Похвально, – сказал Пилат. – Ты сам придумал свое учение?

– И да, и нет. Я долго постигал мудрость иудеев, эллинов, индийцев, а потом все это будто засияло во мне животворным огнем. Я прозрел и хотел, чтобы люди тоже прозрели, прикоснувшись к этому огню.

– Или сгорели, – вставил Пилат. – В огне ведь сгорают.

– Кому что дано.

– Ты жесток, Иисус из Назарета, – Пилат посмотрел на него из-под опущенных век. – Ты обрекаешь на гибель тысячи людей, – и тех, кто пришел к тебе, и тех, кто не пришел. Ты более жесток, чем ваш иудейский Бог: ведь он карает лишь тех, кто не признает его.

– Многие хотят пройти через тесные врата, но мало кому это удается, – сказал Иисус.

– Зачем же ты сделал врата такими тесными? – возразил Пилат. – Я прочел кое-какие из твоих проповедей, – он показал на свитки, лежащие на столе. – Ты говоришь о невозможных вещах. «Покиньте дом и семью, раздайте все ваше богатство бедным, живите, как птицы небесные, которые не сеют и не жнут, но сыты бывают». Но сколько людей смогут так прожить и долго ли они проживут?.. «Любите всех, и врагов ваших любите, как самих себя». Значит, если в мой дом ворвутся враги и будут насиловать и убивать мою жену, до смерти замучают детей, – я должен любить этих врагов?

– Воздаяние свершится не в этом мире, – убежденно сказал Иисус.

– Но живем мы в этом мире, – возразил Пилат.

– Он не вечен, он преходящ.

– Возможно, но пока мы живем именно в нем, и будет ли иной мир, не знаем, – а ты учишь так, как будто уже видишь конец света, – с иронией заметил Пилат.

– Он будет, – уверенно сказал Иисус.

– Поживем – увидим… Но меня сейчас больше интересуют не твои проповеди всеобщей любви, а то, что ты говорил о государстве. Скажи мне, как ты относишься к земной власти: не бойся, нас никто не слышит, – вкрадчиво произнес Пилат.

– Она лишена совершенства, – сказал Иисус, отведя глаза.

– Не лукавствуй, ты же осуждаешь лукавство, – сказал Пилат. – Отвечай прямо.

– Земная власть – неизбежное зло, – ответил Иисус, посмотрев на Пилата.

– Золотые слова! – щека Пилата дернулась, и рот его искривился. – Без сильной власти люди перерезали бы друг друга или стали бы легкой добычей варваров. Только государство спасает нас от хаоса и кромешной тьмы. Зачем же ты выступаешь против него?

– Я не выступал, – сказал Иисус.

– Опять лукавствуешь; у нас откровенный разговор, чего ты боишься? Да, ты не призывал к его свержению, но в твоих проповедях государство – зло, несовместимое с добром. Ты покушаешься на устои, на которых держится государство, ты пытаешься заменить его законы своими… Тебя предал один из твоих учеников; ты понимаешь, почему он это сделал? Он здравомыслящий человек, он поддерживает власть, а ты несешь разрушение, поэтому ты опасен для любой власти – и иудейской, и римской, – с угрозой сказал Пилат.

Наступило молчание.

– Ты ведь женат? – внезапно спросил Пилат.

– Да.

– И дети есть?

– Мальчик и девочка.

– Куда ты полез? – скривился Пилат, не в силах сдержать злость. – Ты мог бы хорошо жить со своей семьей: ты разбираешься в законах, умен, владеешь искусством врачевания. Ты был бы уважаемым обеспеченным человеком; куда ты полез?

– Я не мог иначе, – ответил Иисус и улыбнулся впервые за сегодняшний день.

Пилат сжался, как от удара.

– Что же, ты сам выбрал свою судьбу, – глухо пробормотал он.

Вновь наступила пауза, затем Пилат выпрямился в своем кресле и сказал сухо и официально:

– Последние вопросы. В твоем деле говорится, что ты называл себя царем Иудейским, – это правда?

– Это не мои слова.

– Но свидетели утверждают, что ты так говорил.

– Это не мои слова.

– Далее: ты хотел разрушить иерусалимский Храм?

– Нет, я сказал, что он будет разрушен, если народ и власть не одумаются.

– В этом ты прав. Но слова о разрушении, все же, были сказаны?

Иисус молчал.

– Ты сам выбрал свою судьбу, – повторил Пилат, потом крикнул: – Стража! Уведите его! – и отвернулся от Иисуса.

– Прощай, префект, – Иисус с жалостью посмотрел на него и вышел.

Иисус исцеляет женщину. Фреска из римских катакомб

Оставшись один, Пилат глубоко задумался; рыжий кот, мурлыча, подошел к нему и стал ласкаться. Гладя его, Пилат спросил:

– А где твоя мышь? Съел? Правильно, сильные поедают слабых, так и должно быть. Этот проповедник хочет, чтобы было иначе, но тогда действительно наступит конец света. Я бы расправился с этим безумным мечтателем быстрее, чем ты с мышью, но Прокула? Она пожалуется императору, а на меня и без того много доносов.

Знаешь, что я сделаю? Тебе я могу признаться, мой друг, – я отдам Назаретянина на суд народа. На Пасху народ имеет право помиловать одного из осужденных на смерть преступников, так пусть он и выбирает: у нас в запасе есть разбойник, которого должны казнить. Впрочем, выбор очевиден: синедрион не допустит помилования Иисуса, и сумеет настроить народ соответствующим образом. А Прокуле я скажу, что не смог ничего поделать, – ведь таков обычай в этой стране. Я могу даже выступить в защиту Назаретянина, все равно это уже ничего не изменит…

Ну что, Прокула, думала прижать меня к стене? Глупая женщина! Я, Понтий Пилат, римский всадник и префект Иудеи, несокрушим, ибо на таких, как я, держится власть! – правая щека его задрожала, и рот перекосился еще больше, чем прежде.