Джеймс Паттерсон – Черная книжка (страница 35)
Это шестьдесят первый день рождения моего отца. Мы отмечаем его скромно: просто устраиваем на заднем дворике пикник с мясными блюдами. Участвуют только ближайшие родственники. Брендан прилетел из Далласа, а Айден приехал на автомобиле из Сент-Луиса. Папа сказал, что не хочет организовывать ничего особенного, потому что мы и так уже на славу погуляли в прошлом году (как-никак, юбилей — шестьдесят лет!). Но я знаю, что истинная причина — это я. Все уделяют особое внимание мне — младшему сыночку, пострадавшему от черепно-мозговой травмы и, между прочим, единственному, кто остался в живых после перестрелки, которая унесла жизни детектива Кэтрин Фентон и заместителя прокурора штата Эми Лентини. Ко мне относятся так, как будто я — хрупкая фарфоровая кукла.
Физически я вроде бы уже вернулся к нормальной жизни — а точнее говоря, почти нормальной. Я могу ходить без посторонней помощи. Я могу отжаться от пола одиннадцать раз. Я могу спать в течение пяти часов непрерывно. Ко мне вернулся аппетит, хотя я и не в состоянии есть овощи — по крайней мере, я заявляю об этом Пэтти каждый раз, когда она мне их предлагает.
Умственно — это уже совсем другая история. Я сильно скучаю по Кейт, потому что она довольно долго занимала важное место в моей жизни. Она была напарницей, другом и — хотя и очень короткое время — даже кем-то более близким, чем друг. Я видел ее почти каждый день на протяжении нескольких лет. Однако потом все странным образом переменилось. Наши отношения стали напряженными. Мы перестали друг другу доверять.
А затем появилась Эми. Последнее, что я о ней помню, — тот вечер, когда мы ужинали вдвоем. В конце вечера мы поцеловались, и я почувствовал, как внутри меня что-то взорвалось — как будто через ее и мои губы проскочил электрический разряд. Я почувствовал себя так, как никогда раньше — с тех пор, как умерла Валерия. Я помню, что это взбудоражило и даже напугало меня. Помню, мне показалось, что Эми испытывает такие же чувства по отношению ко мне.
Но теперь все, что я имею, — это тупая боль. Боль, которую я не могу идентифицировать, и я не в состоянии понять, откуда она исходит. Возможно, такую боль испытываешь, когда теряешь человека, в которого уже начал влюбляться? Или это ощущение вины, что не уберег?
Мне очень хотелось вспомнить, что тогда произошло.
— Мы всю зиму ворчим по поводу холодов, а когда наступает лето, мучаемся от жары.
Отец, держа бутылку пива «Бэд лайт», вытирает лицо. Хотя солнце уже начинает исчезать за деревьями, растущими на заднем дворике, в середине июля даже вечером еще жарко.
Папа ведет себя сдержанно. В таком поведении проявляется охватившая его озабоченность. Его представление о том, каким образом отвлечь меня от мрачных мыслей, состоит в том, что нужно говорить о погоде. Так ведут себя Харни. Мы не очень-то любим открыто выражать эмоции.
— Как проходит расследование? — спрашиваю я.
— Какое расследование? — недоумевает он.
Будучи начальником следственного управления, отец одновременно занимается бесчисленным множеством уголовных дел. В основном он контролирует их все.
Я посмотрел на него пристальным взглядом.
— Двойное убийство, — говорю я. — Ты, возможно, помнишь о нем. То самое происшествие, во время которого я получил пулю в голову.
Папа напрягается.
— Никто ничего не рассказывает, — вздыхает он.
Поскольку расследование имеет отношение ко мне — то есть к его близкому родственнику, ему не разрешают в нем участвовать и даже контролировать его.
— Если я все правильно помню, — возражаю я, — твои уши все еще функционируют.
Что мой папа, что Гоулди — трудно представить, что они не найдут возможности сунуть свой нос в расследование, если только захотят. А они хотят.
— Я уверен, что с тобой все будет в порядке, — говорит папа, явно пытаясь уйти от ответа и успокоить меня. — Лично я полагаю, что в данном случае все понятно. Кейт зашла и увидела тебя с Эми, у нее начался приступ ревности, она открыла огонь, а вы стали стрелять в ответ. В результате два человека погибли, а тебе повезло. С моей точки зрения, единственным человеком, совершившим в той комнате преступление, была Кейт, и она уже мертва. Если бы принимать решение доверили мне, я закрыл бы уголовное дело без предъявления обвинения.
В его голосе сквозит надежда. Но он все еще не ответил на мой вопрос.
Папа смотрит на меня с таким видом, словно может мне кое-что сказать и пытается решить, стоит ли говорить. Я жду, пока он поборет свои сомнения.
— Вот черт!.. — начинает нервничать он. — Я не хотел упоминать об этом сейчас. Когда угодно, но не сегодня вечером.
— Упоминать о чем?
Он шумно выдыхает.
— Они… Расследование теперь проводит другой полицейский.
— Кто?
Отец качает головой.
— Визневски, — говорит он.
Я делаю шаг назад:
— Как это…
— Он сам вызвался. Ходил к суперинтенданту полиции.
— К суперинтенданту, который желает, чтобы мою голову принесли ему на блюде.
— Да, именно к нему.
— Он передал проведение расследования Визу? Тому, который ради наживы занимался «крышеванием»? Тому, который пытался отговорить меня от проведения облавы в борделе, ибо он прикрывает политиков, которых я задержал? Тому, который убил менеджера борделя, чтобы она не указала на него? Который убил полицейского, встречавшегося со мной на платформе метро, — убил потому, что благодаря ему я уже подбирался к…
— Билли, Билли. — Папа поднимает руку в успокоительном жесте. — У нас нет доказательств. Я знаю, что ты прав. Но то, что думаю
Он бросает в сторону пивную бутылку. К счастью, она попадает на траву, а не разбивается о крыльцо.
— Я бы уволился из полиции из-за того, как они с тобой обошлись, — признается он. — Но как это тебе поможет? Как частное лицо я не смогу быть тебе полезным. А вот в своей должности, даже если меня будут всячески сдерживать, возможно, смогу
Через заднюю дверь заходит Пэтти. Она несет салат в огромной стеклянной чаше. Никто из мужчин не станет его есть — если только Пэтти не выхватит и не наведет на них свой пистолет, что, вообще-то, вполне может произойти.
— Вы, ребята, оба упускаете один важный момент, — говорит она — говорит так, как будто все время участвовала в нашем разговоре — от начала и до сего момента. Я оглядываюсь и замечаю открытое окно на кухню. Возможно, через окно она все слышала.
— Какой момент? — спрашиваю я.
— А тот момент, — уточняет она, — что тебе необходимо вернуть память. И пока этого не произойдет, ты будешь игрушкой в руках у Визневски.
49
Доктор Джилл Ягода, щуря глаза, внимательно всматривается в меня. Она откидывается назад на высокую спинку обитого кожей стула, скрещивает ноги и снимает очки в черной оправе. Затем заводит за ухо прядь пепельных волос, свисающих сегодня ей на плечи.
— Это все? — спрашивает она. — Все, что вы помните?
— Да, пожалуй, все, — отвечаю я.
— У вас была встреча с Эми Лентини, которая вызвала у вас множество эмоций. Вы вернулись домой и утопили свою печаль в алкоголе. К вам в дом зашла сестра. У нее есть ключ?
— От моего дома? Да, конечно. У Пэтти есть ключ.
— А на следующее утро женщину, которая заведовала борделем, — Рамону Диллавоу — обнаружили мертвой. Перед смертью ее пытали.
— Именно так.
— Получается, что в течение двух дней были убиты двое — та женщина и полицейский, с которым вы встречались на платформе метро.
— Правильно. Как будто кто-то пытался убрать свидетелей и тем самым замести следы.
— А затем… — Она наклоняется вперед.
— А затем — ничего, — говорю я. — Я не помню ни одного события. Занавес закрывается. Конец представления. Надеемся, что вам понравилось. Спасибо, что пришли. Желаем без происшествий добраться домой.
Она закатывает глаза:
— Это произошло… за две недели до того, как вы получили пулю в голову.
— Я знаю.
— И две недели полностью выпали из памяти?
Я сжимаю ладонь в кулак, а затем резко разжимаю и поясняю:
—
— Вы даже не помните судебное разбирательство относительно секс-клуба? — спрашивает она. — Когда мэр, архиепископ и все остальные, арестованные в том особняке, предстали перед правосудодием…
— Нет, — говорю я. — То есть я читал о нем позже — как и все остальные в этой чертовой стране. Но читал как будто не о себе, а о каком-то другом человеке. Судебное разбирательство выпало из памяти полностью.
— Я… Ну хорошо.
Женщина-психиатр с образованием, полученным в университетах, входящих в Лигу плюща,[52] закусывает нижнюю губу.
На ней сегодня еще одно длинное платье без рукавов — на этот раз ярко-синего цвета. Она, надо сказать, прямо-таки наряжается, когда идет на работу. Обручального кольца на пальце что-то не видно. Я замечаю детали просто в силу привычки — как детектив и как мужчина, не утративший