Джеймс Купер – Браво (страница 77)
– Для чего же понадобилась такая презренная клевета?
– Ко мне, падре, обращались как к наемному убийце, а мои сообщения об этом были полезны сенату. Но я спас жизнь нескольким людям, и это хоть немного утешает меня в моей ошибке или преступлении.
– Я понял тебя, Якопо; мне говорили, что в Венеции не стеснялись пользоваться таким образом услугами людей смелого и пылкого нрава. Но неужели такие злодеяния могут прикрываться именем Святого Марка?
– Да, падре, и еще многое! У меня были и другие обязанности, связанные с сенатом. Горожане удивлялись, что я разгуливаю на свободе, а наиболее злобные и мстительные пытались воспользоваться моими услугами. Когда слухи эти слишком возмущали народ, Совет Трех всегда умел отвлечь его гнев на другое; когда же народ успокаивался более, чем это было нужно сенату, он снова раздувал недовольство. Короче говоря, три долгих года я вел жизнь отверженного, и силы мне давала надежда освободить отца и любовь этой наивной девушки.
– Бедный Якопо! Твоя участь ужасна! Я всегда буду молиться за тебя.
– А ты, Джельсомина?
Дочь смотрителя молчала. Она ловила каждое слово, оброненное Якопо, и теперь, когда она поняла всю правду, счастливые глаза ее сверкали почти неестественным блеском.
– Если ты еще не убедилась, Джельсомина, – сказал
Якопо, – что я не тот негодяй, за которого меня принимали, тогда лучше мне было онеметь!
Она протянула ему руку и, бросившись к нему на грудь, заплакала.
– Я знаю, каким искушениям тебя подвергали, бедный
Карло, – сказала она нежно, – как безгранично ты любил своего отца.
– Ты прощаешь мне, Джельсомина, что я обманывал тебя?
– Здесь не было обмана. Я видела в тебе сына, готового отдать жизнь за отца, и не ошиблась в этом.
Добрый монах наблюдал эту сцену с участием и состраданием. По его щекам катились слезы.
– Ваша любовь бесконечно чиста, – сказал он. – Давно ли вы знаете друг друга?
– Уже несколько лет, падре.
– Бывала ли ты с Якопо в камере его отца, Джельсомина?
– Я всегда провожала его туда, падре.
Монах задумался. Спустя несколько минут он начал исповедовать узника и дал ему отпущение грехов с искренностью, доказывавшей глубину его расположения к молодым людям. Затем он взял за руку Джельсомину и, прощаясь с Якопо, ласково и спокойно взглянул на него.
– Мы покидаем тебя, – сказал он, – но будь мужествен, сын мой. Я не могу поверить, что Венеция останется глуха к истории твоей жизни! И верь, эта преданная девушка и я сделаем все, чтобы спасти тебя.
Якопо выслушал это заверение как человек, привычный ко всему. Он проводил гостей грустной и недоверчивой улыбкой. И все же в ней светилась радость человека, облегчившего свою душу.
ГЛАВА 30
Байрон, «Вернер»
Тюремщики уже ждали отца Ансельмо и Джельсомину; как только те покинули камеру, ее заперли на ночь. По дороге их никто ни о чем не спросил. Дойдя до конца коридора, ведущего в квартиру смотрителя, монах остановился.
– Найдешь ли ты в своей душе силы, чтобы помочь безвинному? – торжественно спросил он вдруг; очевидно, какая-то важная мысль всецело завладела им.
– Падре!
– – Я хочу знать, так ли сильна твоя любовь, что ты не дрогнешь и в самую трудную минуту? Без такой решимости Якопо неминуемо погибнет.
– Я готова умереть, чтобы спасти его от страданий!
– Подумай хорошенько, дочь моя! Сможешь ли ты позабыть условности, преодолеть застенчивость, свойственную твоему возрасту и положению, и бесстрашно говорить в присутствии грозных сенаторов?
– Да, падре.
Монах восхищенно взглянул на нежную девушку, лицо которой дышало решимостью и любовью, и подал знак следовать за ним.
– Если так, то мы с тобой предстанем перед самыми гордыми и устрашающими людьми на земле, если только нам это удастся, – сказал кармелит. – Мы исполним наш долг перед обеими сторонами – перед угнетателями и угнетенными, – чтобы нашу совесть не отягчил грех равнодушия.
И, ничего более не добавив, отец Ансельмо повел покорную Джельсомину в ту часть дворца, где помещались личные покои правителя республики.
Ревностная забота венецианских патрициев о доже имеет свою историю. По существу, дож был марионеткой в их руках, и они терпели его лишь поскольку система их правления требовала, чтобы некое лицо присутствовало –
только для видимости – на всех пышных церемониях, являвшихся неотъемлемой частью этой насквозь фальшивой системы, а также во время всяких переговоров и дел, которые велись с другими государствами. Дож жил в своем дворце подобно царице пчел в улье; его как будто лелеяли, ему публично оказывали всякие почести, но, в сущности, он лишь выполнял волю тех, кто обладал действительной властью и использовал ее во зло; и подобно названному насекомому, можем мы добавить, потреблял непомерно большую часть плодов, производимых обществом.
Благодаря своему решительному и уверенному виду отец Ансельмо беспрепятственно дошел до личных покоев дожа, находившихся в изолированной и усиленно охраняемой части дворца. Часовые не задержали его, потому что уверенная поступь монаха и его одеяние наводили их на мысль, что тот исполняет свои обычные священные обязанности. И таким простым и спокойным способом монах и его спутница проникли в покои дожа, куда безуспешно пытались пробраться тысячи людей, прибегая для этого к куда более изощренным средствам.
В эту минуту там было всего лишь двое или трое сонных служителей. Один из них быстро вскочил, и по его смущенному и встревоженному лицу можно было судить, насколько он удивлен внезапным появлением столь неурочных посетителей.
– Боюсь, его высочество уже заждался нас, – просто заметил отец Ансельмо, умевший скрывать озабоченность под покровом вежливости.
– Я думаю, это вам лучше известно, святой отец, но…
– Не будем терять время на бесполезные разговоры, –
прервал монах, уже достаточно было промедления, сын мой. Проведи нас в кабинет его высочества!
– Без доклада это запрещено…
– Но ты видишь сам, тут не обычная аудиенция. Иди и доложи дожу, что кармелит, которого он ждет, и юная девушка, в судьбе которой он принимает такое отеческое участие, ждут его распоряжений.
– Значит, его высочество приказал…
– Скажи ему также, что время не терпит, ибо близится час, когда должен погибнуть невинно осужденный.
Мрачный и решительный вид монаха убедил служителя. После некоторого колебания он все же открыл дверь и провел посетителей во внутренние покои; там он попросил их немного подождать и отправился в кабинет дожа.
Как уже известно читателю, правивший в то время дож
– если только можно назвать правящим того, кто представляет собой простую игрушку в руках аристократии –
был уже преклонных лет. Отложив дневные заботы, дож уединился в кабинете, предаваясь простым человеческим удовольствиям, для которых у него совсем не оставалось времени, ибо все поглощалось исполнением чисто внешних обязанностей главы государства: он погрузился в чтение одного из классиков итальянской литературы. Дож сменил официальный наряд на обычную одежду, чтобы полнее ощутить уединение и покой. Монах не мог выбрать лучшего момента для осуществления своих намерений, потому что дож был сейчас свободен от всех атрибутов сана и находился в прекрасном расположении духа, ибо некоторые писатели умеют пробуждать в людях лучшие чувства. Дож настолько увлекся чтением, что не слышал, как в кабинет вошел служитель и остановился в почтительном молчании, ожидая, когда дож сам его заметит.
– Что тебе нужно, Марко? – спросил он, поднимая глаза от книги.
– Синьор, – ответил служитель с некоторой фамильярностью в обращении, которая часто присуща людям, стоящим близко к правителям, – монах-кармелит и молодая девушка ждут приема.
– Как ты сказал – кармелит и девушка?
– Да, синьор. Те, кого ждет ваша светлость.
– Что за дерзкий обман!
– Синьор, я только повторяю слова монаха: «Скажи его высочеству, что кармелит, которого он хочет видеть, и молодая девушка, в чьем счастье его высочество отечески заинтересован, ожидают его распоряжений».
Увядшее лицо дожа залила краска негодования, и глаза его сверкнули.
– И это со мной.., в моем собственном дворце!
– Простите, синьор, но этот монах не такой, как другие потерявшие стыд священники, позорящие свой сан; и у него и у девушки вид скромных и достойных людей. Я
подозреваю, ваше высочество, что вы про них забыли.
Красные пятна исчезли с лица дожа, и взгляд его снова приобрел благожелательное выражение. Возраст и опыт научили венецианского дожа осторожности. Он отлично знал, что память не изменила ему, и тотчас понял, что необычная просьба таила в себе какой-то смысл. Это мог быть злой умысел энергичных и многочисленных его врагов, но, с другой стороны, если уж проситель решился на такой поступок, это могло быть какое-нибудь действительно серьезное и спешное дело.