Джеймс Купер – Браво (страница 76)

– Вы сами знаете, что я сделал и чего не делал, – сказал он вызывающе. – А потому решайте, как вам удобнее!

Очутившись снова в камере, он потребовал еды и спокойно позавтракал. Потом у него отобрали все вещи, посредством которых он мог бы покончить с собой, тщательно осмотрели кандалы, и лишь после этого Якопо оставили наедине с собственными мыслями. Некоторое время спустя он снова услышал шаги по коридору. Заскрипели засовы, и дверь отворилась. На границе света и тьмы показалась фигура священника. Он держал в руках лампу и, войдя в камеру, закрыл за собой дверь и поставил лампу на низкую полку, где лежал хлеб и стоял кувшин с водой.

Якопо встретил монаха спокойно и почтительно. Он встал, перекрестился и шагнул навстречу священнику, насколько позволяли его цепи.

– Добро пожаловать, падре, – сказал он. – Я вижу, сенат намерен лишить меня жизни, но не милости божьей.

– Это не в его силах, сын мой, – ответил священник. –

Тот, кто умер за них, пролил свою кровь и за тебя, если только ты сам не отринешь его милость. Но, как ни тяжело мне говорить это, ты не должен надеяться на отпущение грехов, Якопо, если не покаешься от всей души – уж слишком ты закоренелый грешник.

– А кто тогда может надеяться, падре?

Кармелит вздрогнул; самый вопрос и спокойный тон, которым он был задан, придавали странный характер разговору.

– Я тебя представлял совсем другим, Якопо, – сказал монах. – Вижу, сын мой, что разум твой не бродит во мраке и ты совершал тяжкие преступления против своей воли.

– Боюсь, что это так, почтенный монах…

– И в мучительном горе твоем ты должен чувствовать теперь, сколь они тяжки… – Отец Ансельмо замолк, внезапно услыхав приглушенные рыдания, и тогда только обнаружил, что они здесь не одни. Оглядевшись в тревоге, он заметил забившуюся в угол Джельсомину; тюремщики, сжалившись, пропустили ее, и она вошла в камеру следом за кармелитом, скрывшись за его широким платьем. Увидав девушку, Якопо застонал и, отвернувшись, прислонился к стене.

– Дочь моя, как ты сюда попала? – спросил священник.

– И кто ты?

– Это дочь главного смотрителя, – отозвался Якопо, видя, что Джельсомина не в силах отвечать. – Я познакомился с ней во время моих частых посещений тюрьмы.

Отец Ансельмо переводил взгляд с одного на другого.

Поначалу взор его был суров, но, всмотревшись в их лица, кармелит мало-помалу смягчился, видя, как они страдают.

– Вот плоды людских страстей! – сказал он, и в тоне его слышались упрек и сострадание. – Это извечные плоды преступления.

– Падре, – горячо воскликнул Якопо, – я заслужил упрек, но ангелы в небесах едва ли чище этой плачущей девушки!

– Рад слышать это. Я верю тебе, несчастный, и счастлив, что ты не принял на свою душу греха и не погубил это невинное создание.

Якопо тяжело дышал, а Джельсомина содрогалась от рыданий.

– Зачем же, поддавшись своей слабости, ты вошла сюда? – спросил кармелит, стараясь смотреть на девушку с упреком, чему никак не соответствовал его ласковый и мягкий голос. – Знала ли ты, что за человек тот, кого ты полюбила?

– Святая мадонна! – воскликнула девушка. – Нет! Нет!

Нет!

– Но теперь, когда истина тебе открыта, ты перестала быть жертвой своей неразумной прихоти?

Джельсомина растерянно посмотрела на монаха, и вновь страдание отразилось на ее лице. Она опустила голову скорее от боли, чем от стыда, и ничего не ответила.

– Я не вижу смысла в этом свидании, дети мои, – продолжал священник. – Меня послали сюда выслушать исповедь браво, и, разумеется, девушка, у которой есть так много причин осуждать человека, столь долго ее обманывавшего, не захочет слышать подробности о его жизни.

– Нет, нет, – снова прошептала Джельсомина, исступленно замахав руками.

– Будет лучше, падре, если она поверит самым ужасным слухам обо мне, – с горечью сказал Якопо, – тогда она научится ненавидеть даже память обо мне.

Джельсомина не ответила, лишь снова повторив свой неистовый жест.

– Сердце бедной девушки тяжко ранено, – сочувственно произнес монах. – С таким нежным цветком нельзя обращаться грубо. Прислушайся к голосу рассудка, дочь моя, и не поддавайся слабости.

– Не спрашивайте ее ни о чем, падре, пусть она проклянет меня и уйдет отсюда!

– Карло! – воскликнула Джельсомина. Воцарилось долгое молчание. Монах размышлял о том, что человеческое чувство сильнее его доводов и что сердце Джельсомины исцелит только время. В душе заключенного шла такая жестокая борьба, какой ему, вероятно, еще ни разу не доводилось испытать, но земные желания, все еще владевшие им, наконец победили.

– Падре, – спокойно и с достоинством сказал он, шагнув вперед, насколько позволяла цепь, – я надеялся. , что это несчастное, но невинное существо с проклятием отвернется от своей любви, когда узнает, что человек, которого она любит, – наемный убийца… Но я ошибся, я плохо знал женское сердце! Скажи мне, Джельсомина, и, ради всего святого, скажи чистую правду: можешь ли ты смотреть на меня без ужаса?

Джельсомина затрепетала, но подняла на него глаза и улыбнулась, как ребенок, улыбающийся сквозь слезы в ответ на ласковый взгляд матери. Якопо, потрясенный, вздрогнул так, что удивленный монах услыхал, как звякнули его цепи.

– Довольно, – сказал браво, делая страшное усилие, чтобы овладеть собой. – Джельсомина, ты услышишь мою исповедь. Ты долго владела одной моей тайной, теперь я открою тебе и все остальные.

– И про Антонио? – в ужасе воскликнула Джельсомина.

– Карло, Карло! Что сделал тебе этот старый рыбак и как ты мог убить его?

– Антонио? – отозвался монах. – Разве тебя обвиняют в его убийстве, сын мой?

– Именно за это преступление я и приговорен к смерти.

Кармелит упал на табурет и замер; только взгляд его, полный ужаса, переходил с невозмутимого лица Якопо на его дрожащую подругу. Мало-помалу истинное положение вещей стало для него проясняться.

– Это какая-то страшная ошибка! – прошептал монах. –

Я поспешу к судьям и раскрою им глаза.

Узник спокойно улыбнулся и жестом остановил пылкого и наивного кармелита.

– Это бесполезно, – сказал он. – Совету Трех угодно судить меня за эту смерть.

– Тогда ты умрешь безвинно! Я свидетель, что его убил не ты.

– Падре! – воскликнула Джельсомина. – О падре! Повторите ваши слова. , скажите, что Карло не мог поступить так жестоко!

– В этом преступлении он, во всяком случае, невиновен.

– Джельсомина! – сказал Якопо, не в силах более терпеть и стараясь протянуть к ней руки. – Во всех остальных я тоже неповинен!

Крик безумной радости вырвался из груди девушки, и в следующее мгновение она без чувств упала на грудь своего возлюбленного.

Теперь мы опустим занавес над этой сценой и поднимем его лишь час спустя. В ту минуту все, кто находился в камере, собрались на ее середине, и лампа тускло освещала их лица, наложив на них глубокие тени и резко подчеркивая их выразительность. Кармелит сидел на табурете, а

Якопо и Джельсомина стояли возле него на коленях. Якопо говорил с жаром, а остальные ловили каждое его слово не из любопытства, а от всей души желая убедиться в его невиновности.

– Я вам уже говорил, падре, – продолжал Якопо, – что ложное обвинение в контрабанде навлекло на моего несчастного отца гнев сената, и старик долгое время томился в одной из этих проклятых камер, а мы все думали, что он находится в ссылке на далеком острове. Наконец нам удалось привести убедительные доказательства несправедливости приговора сената. Но боюсь, люди, считающие, что призваны править на земле, не любят сознаваться в своих промахах, потому что это могло бы опорочить всю систему их правления. Сенат так долго медлил с признанием своей ошибки. , так долго, что моя бедная мать не выдержала и умерла от горя! Моя сестра, ровесница

Джельсомины, скоро последовала за матерью, потому что единственное доказательство, представленное сенатом, когда от него потребовали таковых, было лишь подозрение, что в преступлении, за которое пострадал мой несчастный отец, был виновен один рыбак, искавший ее любви.

– И они отказались восстановить справедливость? –

воскликнул кармелит.

– Для этого следовало признать, что им свойственно ошибаться, падре. Но тогда была бы задета репутация многих знатных патрициев, а мне кажется, мораль сенаторов отличается от общечеловеческой тем, что эти люди ставят политику выше справедливости.

– Возможно, ты и прав, сын мой, ибо, если государство построено на ложных принципах, его интересы могут поддерживаться лишь порочными методами.

– После долгих лет просьб и обещаний с меня наконец взяли торжественную клятву сохранять тайну, и я был допущен в камеру отца. Какое это было счастье помогать ему, слышать его голос, получать его благословение!

Джельсомина была тогда еще совсем юной девушкой. Я не догадывался о причине, по которой сенаторы позволили мне навещать отца при ее помощи, и лишь позднее стал кое-что понимать. Убедившись, что я полностью в их власти, они вынудили меня сделать ту роковую ошибку, которая разрушила все мои надежды и довела меня теперь до этого ужасного положения.

– Ты доказал свою невиновность, сын мой!

– Да, я не проливал крови, падре, но я виноват в том, что потворствовал их низким делам. Не стану утомлять вас рассказами о том, каким образом действовали они, чтобы поработить мою душу. Я поклялся некоторое время служить сенату в качестве тайного агента. За это мне обещали выпустить отца на свободу! Им не удалось бы восторжествовать надо мной, не будь я свидетелем бесконечных страданий того, кто дал мне жизнь и единственного, кто еще оставался у меня на всем свете. Видеть его муки было выше моих сил… Мне нашептывали о всевозможных пытках, мне показывали картины, где изображались умирающие мученики, чтобы я имел представление о том, какие страдания ждут осужденных! В ту пору в городе, часто происходили убийства, требовалось вмешательство полиции.., словом, падре, я позволил им распускать обо мне всякие слухи, чтобы отвлечь внимание горожан от действий сената. Что и говорить, человек, согласившийся отдать свое имя на позор, скоро действительно заслужит его!