Джеймс Хилтон – Затерянный горизонт (страница 33)

— Ничего подобного, — сухо отозвался Конвей в ответ на свои собственные неутешительные мысли.

На рассвете они спустились с гор, так и не повстречавшись с дозорными, если они вообще были. Конвею пришло в голову, что наблюдение за дорогой велось не так уж и строго, в полном соответствии с традициями Шангри-ла. Через какое-то время беглецы вышли на голое плато, насквозь продуваемое ураганными ветрами, и после медленного спуска увидели вдали стоянку носильщиков. Дальше все происходило так, как и говорил Маллинсон: их уже ждали носильщики, крепкие парни в бараньих тулупах; поеживаясь на студеном ветру, они готовы были тронуться на восток к Тациенфу, в одиннадцати тысячах миль, у китайской границы.

— Он едет с нами! — радостно закричал Маллинсон, завидев Ло-цзэнь и забыв, что она не понимает по-английски.

Конвей перевел.

Маленькая маньчжурка никогда не была так ослепительно хороша. Она одарила его очаровательной улыбкой, но глаз не сводила с молодого человека.

Эпилог

Я снова встретил Резерфорда в Дели на банкете у вице-короля. Гостей рассаживали по протоколу, мы оказались в разных концах зала и поздоровались только у выхода, когда лакеи в тюрбанах раздавали шляпы.

— Заглянем ко мне в отель, пропустим по стаканчику, — пригласил Резерфорд.

Мы наняли кэб и покатили мимо выжженных пустошей — от картинной неподвижности льютенсовского[36] Нового Дели в кипучую мельтешащую суету старого города. Я знал из газет, что Резерфорд несколько дней назад возвратился из Кашгара. Он принадлежал к числу людей с отлаженной репутацией, которым каждая мелочь идет на пользу; стоит им поехать отдыхать в необычное место, как тотчас проносится слух о некой экспедиции, и хотя сам путешественник ни о каких открытиях не помышляет, публике это невдомек, и он извлекает максимальную выгоду из поспешных впечатлений. Мне, например, не показалось, что поездка Резерфорда принесла эпохальные результаты, как писали в прессе после экспедиций Штайна и Свена Гедина[37]. Рассказами о мертвых городах Хотанского царства никого не удивишь. Я знал Резерфорда достаточно близко и в шутку упомянул об этом.

— Да, порассказать, где я был на самом деле, намного интересней, — сказал он с загадочным видом.

Мы добрались до гостиничного номера и налили себе виски.

— Так ты все-таки отправился на поиски Конвея? — спросил я, улучив подходящий момент.

— Ну, «поиски» слишком сильное слово, — ответил Резерфорд. — Невозможно организовать поиски одного человека на территории размером с пол-Европы. Скажу только, что я побывал в местах, где мог бы наткнуться на него или услышать о нем. Последнюю весточку, как ты помнишь, он подал из Бангкока — о том, что отправляется на северо-запад. Дальше следы тянулись еще немного на север и, по моим расчетам, Конвей, вероятно, добрался до приграничных районов Китая. Не думаю, чтобы он рискнул появиться в Бирме, где мог столкнуться с чиновниками британской администрации. В любом случае отчетливые следы обрываются где-то в Верхнем Сиаме, но, разумеется, забираться так далеко я не намеревался.

— Не думаешь ли ты, что было бы проще заняться поисками долины Голубой луны?

— Да, какое-то время мне казалось, что это была бы более конкретная цель. Я вижу, ты полистал мою рукопись.

— Мало сказать — полистал. Кстати, я собирался вернуть ее, но ты не оставил адреса.

Резерфорд кивнул.

— Ну, и что ты скажешь?

— Все это просто удивительно, если, конечно, ничего не приукрашено.

— Клянусь, я ни капельки не прибавил — моих собственных слов в ней даже меньше, чем может показаться на первый взгляд. У меня хорошая память, а у Конвея всегда был дар рассказчика. И потом, не забывай, мы проговорили почти целые сутки без перерыва.

— Да, просто удивительно.

Резерфорд с улыбкой откинулся в кресле.

— Если тебе нечего больше сказать, тогда придется говорить мне. Ты, наверное, считаешь меня слишком легковерным. На самом деле я не таков. Люди, которые слишком многое принимают на веру, часто ошибаются, а у тех, кто ничему не верит, чертовски скучная жизнь. История Конвея меня безусловно увлекла, и я постарался проверить ее как можно доскональнее, не рискуя однако повстречаться с ним самим.

Резерфорд закурил сигару и продолжал:

— Пришлось изрядно поездить, чтобы осуществить этот план, но я люблю путешествовать, а мои издатели не возражают, если время от времени я предлагаю им путевые заметки. В общей сложности я проехал, наверное, несколько тысяч миль, побывал везде — в Баскуле, Бангкоке, Чунцине, Кашгаре — и где-то там, между ними, зарыта тайна. Как ты понимаешь, это огромная территория, я смог обследовать ее очень поверхностно и лишь чуточку приоткрыть завесу тайны. Доподлинно выяснить я сумел только одно: Конвей уехал из Баскула двенадцатого мая и прибыл в Чунцин пятого октября. И последнее — что он снова уехал из Бангкока третьего февраля. Остальное — предположения, гипотезы, догадки, мифы, легенды — называй, как хочешь.

— Так ты ничего не отыскал в Тибете?

— Дорогой мой, в Тибет я вообще не попал. Чиновники в Доме правительства даже слышать не хотели об этом; с таким же успехом я мог бы добиваться разрешения обследовать Эверест[38]. А когда заикнулся, что собираюсь один в предгорья Куэньлуня, на меня посмотрели так, будто я предлагаю написать биографию Ганди[39]. По правде сказать, они там здорово информированы. Путешествовать по Тибету в одиночку и думать нечего; ехать нужно с хорошо оснащенной экспедицией под руководством человека, который хоть как-то изъясняется на местном языке. Когда я слушал рассказ Конвея, то все время удивлялся, зачем понадобилась вся эта морока с носильщиками — взяли бы да и ушли сами. Теперь-то мне понятно. Люди из Дома правительства были совершенно правы: перебраться через Куэнлунь никакой паспорт не поможет. Я, правда, смог увидеть эти горы в ясный день, причем с расстояния примерно в пятьдесят миль. Мало кто из европейцев может похвастаться и этим.

— Неужели так неприступны?

— Издалека похожи на белый фриз на линии горизонта. В Ярканде и Кашгаре я расспрашивал всех подряд, но почти ничего не сумел разузнать, даже удивительно. Полагаю, это самые малоизученные горы в мире. Повстречался мне путешественник-американец, который пытался когда-то их преодолеть, но так и не нашел ни одного перевала. Он сказал, что перевалы существуют, но страшно высоко расположены и на картах не обозначены. Я поинтересовался, допускает ли он возможность существования долины вроде той, о которой рассказывал Конвей, и он ответил, что это не исключено, но маловероятно — во всяком случае, с геологической точки зрения. Тогда я спросил, не слыхал ли он когда-нибудь о конусообразной вершине, не уступающей по высоте величайшим пикам Гималаев, и вот какую любопытную вещь услышал. Существует легенда о такой вершине, сказал мне этот американец, но сам он считает ее беспочвенной. Больше того, ходят слухи о вершинах более высоких, чем Эверест, но вряд ли можно им верить. «Ни один пик Куэньлуня не превышает двадцати тысяч футов», — добавил он.

Задал я и другой вопрос: что ему известно о тибетских монастырях — этот человек бывал в Тибете несколько раз. Но он рассказал то, что уже было много раз описано. Ничего привлекательного там нет, а сами монахи обычно корыстные и грязные. На мой вопрос, долго ли они живут, последовал ответ: бывает и долго, если не подхватят какую-нибудь дурную болезнь. Тогда я решил взять быка за рога и напрямик спросил, не доводилось ли ему слышать о ламах-долгожителях. «Сколько угодно, — ответил американец, — эти байки там рассказывают на каждом шагу, но проверить их невозможно. Вам говорят: вон тот безобразный старик просидел в келье сто лет, и, судя по виду, это, возможно, так и есть, но ведь свидетельства о рождении у него не потребуешь».

На мои расспросы относительно лам — насчет их оккультных возможностей и особых снадобий для продления жизни и сохранения молодости, он ответил, что, по распространенному мнению, ламы чрезвычайно сведущи в подобных вещах, но лично ему кажется, все это похоже на трюки индийских факиров, о которых всегда рассказывают с чужих слов. Впрочем, он признал, что ламы обладают необычайной способностью самоконтроля. Он лично наблюдал за несколькими ламами, сидевшими у замерзшего озера на пронзительном ветру, а слуги их тем временем прорубали лед, окунали в воду простыни, а потом укутывали в них своих хозяев. Процедура повторялась добрую дюжину раз — ламы высушивали простыни на собственном теле. Можно было подумать, что они регулируют температуру силой воли, хотя такое объяснение не очень убедительно.

Резерфорд налил себе еще виски.

— Но, конечно, мой американский знакомец прав — к долголетию это все не имеет никакого отношения. Просто ламы строго блюдут самодисциплину… Такие вот дела, и, согласись, что информации тут кот наплакал.

— Да, верно, — подтвердил я, — далеко с этим не уедешь. А не упоминал ли ты в разговоре с этим американцем про Каракал и Шангри-ла?

— Упоминал, но совершенно безуспешно. Пытался подъехать и так, и сяк, а потом он мне выложил: «По правде говоря, я не очень хорошего мнения о тибетских монастырях. Был у меня однажды разговор в Тибете и, помнится, я так и сказал: если доведется сбиться с пути, я бы от монастырей держался подальше». Эта фраза навела меня на любопытную мысль, и я принялся расспрашивать его об этой встрече. «Давнишняя история, — сказал он, — дело было до войны, в одиннадцатом году». Тогда я начал выспрашивать подробности, и вот что узнал. Этот американец участвовал в экспедиции от какого-то Географического общества: люди, снаряжение, носильщики, все по первому разряду. И где-то вблизи Куэньлуня им повстречался тот человек — китаец, слуги несли его в паланкине. Он отлично говорил по-английски и усиленно рекомендовал посетить соседний монастырь — вызвался даже быть проводником. Как рассказал американец, у них на это не было ни времени, ни желания. Тем дело и кончилось.