Джеймс Хэрриот – О всех созданиях - прекрасных и удивительных (страница 41)

— А, мистер Беннет! Как поживаете, мистер Беннет?

— Добрый вечер, Боб. Рад вас видеть, Редж, — величественно отозвался Гранвилл.

Я заметил, что Боб отодвинул в сторону бутылку с заурядным виски и наполнил стопку Гранвилла из извлеченной откуда-то бутылки «Гленливет малт». Гранвилл одобрительно понюхал драгоценнейший напиток.

— И стопочку моему другу мистеру Хэрриоту.

Почтительное выражение на лице бармена придало мн< важности в собственных глазах, а затем я получил полную стопку «Гленливета». Выпить ее мне пришлось залпом и тут же несколько раз повторить, потому что бармены ориентировались по моему товарищу.

Затем в кильватере Гранвилла я проследовал к столам, которые он обходил с видом человека, оказавшегося в своей стихии. Спонсоры угостили нас на славу, и мы перепробовали множество канапе, всяческих закусок и холодных блюд. Иногда мы вновь посещали стойку промочить горло, а затем возвращались к столам.

Я знал, что немножко перепил, а теперь и переедаю. Но беда была в том, что Гранвилл всякую мою попытку отказаться от чего-то воспринимал как личную обиду.

— Отведайте креветок, — командовал он, впиваясь зубами в волован, начиненный грибами, и, если я медлил, его взгляд становился невыразимо скорбным.

Впрочем, я наслаждался жизнью. Я люблю ветеринаров и по обыкновению упивался их рассказами об успехах и неудачах. Особенно о неудачах: в них было что-то утешительное. А всякую мысль о том, что нам предстоит обратный путь, я тут же отметал.

Гранвилла же это словно ничуть не волновало: во всяком случае, когда общество начало мало-помалу редеть, он не последовал благому примеру тех, кто уехал среди первых. Собственно говоря, зал мы покинули последними, церемонно приняв прощальные чаши из рук Боба и Реджа.

Когда мы вышли из отеля, я чувствовал себя великолепно. Правда, в мыслях наблюдалась некоторая легкость, и я раскаивался, что не устоял перед вторым куском торта со взбитыми сливками, но в остальном все было замечательно. Когда мы погрузились в «бентли», Гранвилл лучился благодушием.

— Прекрасное заседание, Джим. Я же говорил вам, что пропустить его было никак нельзя.

В восточном направлении возвращались только мы, и на шоссе никого не было. Тут я вспомнил, что и по дороге в Эплби нам не повстречалось ни единой машины, и теперь в нашем полном одиночестве мне почудилось что-то жутковатое. Снег уже не падал, и яркая луна лила холодный свет на белый безлюдный мир. То есть безлюдный, если не считать нас, а простирающийся впереди ровный ковер, сверкающий девственной белизной, не оскверненной ни единым следом, еще больше подчеркивал нашу отъединенность от остального человечества.

Во мне все больше нарастала тревога, по мере того как впереди все четче вырисовывался суровый хребет Пеннин. Казалось, там встает на дыбы разъяренное белое чудовище.

Промелькнули заснеженные крыши Бро, и начался длинный подъем. Большую машину бросало из стороны в сторону на извивающемся петляющем шоссе. Мотор натужно ревел. Я полагал, что мне полегчает, когда мы доберемся до нагорья, но при первом взгляде на дорогу через него у меня защемило под ложечкой от скверного предчувствия. Миля за милей змеилась она по самой унылой пустоши во всей Англии. И даже с этого расстояния были видны сугробы — атласные, гладкие, красивые, они грозно лежали поперек нашего пути.

Слева и справа от дороги волны огромной белой пустыни уходили к черному горизонту. И нигде ни огонька, ни движения, ни малейших признаков жизни.

Воинственно зажав в зубах трубку, Гранвилл ринулся в бой. Мы врезались в первый сугроб, несколько жутких секунд скользили вбок, а затем оказались по ту его сторону и помчались дальше по нетронутому белому ковру. Затем еще сугроб. И еще. И еще. Раз за разом я решал, что мы безнадежно застряли в снегу, но под пронзительный вой мотора, разбрасывая белые комья, машина выбиралась из сугроба. У меня был порядочный опыт езды по снежной целине, и я полностью оценил искусство Гранвилла, когда, не сбрасывая скорости, он успевал определить самую низкую, самую узкую часть препятствия для тарана. Конечно, в его распоряжении была мощная тяжелая машина, но водить ее он умел!

Тем временем совсем иная тревога вытеснила мои опасения — увязнуть среди этого безлюдья. Покидая отель, я был перегружен едой и напитками, но если бы следующие несколько часов со мной обходились бережно, все осталось бы в полном порядке. Однако на протяжении тряской дороги до Бро на меня все больше наваливалась тошнота. Моя память горестно возвращалась к экзотичному коктейлю, изобретению Реджа — по мнению Гранвилла, мне обязательно следовало его попробовать. А еще Гранвилл убедил меня запивать виски пивом — для сохранения правильного соотношения между жидкостями и твердой пищей.

Теперь же меня не просто встряхивало, а швыряло из стороны в сторону, точно горошину в барабане — «бентли» накренялся, скользил юзом, а порой высоко подпрыгивал. Вскоре мне стало очень худо. И подобно замученному морской болезнью страдальцу, которому уже все равно, что корабль вместе с ним идет ко дну, я потерял всякий интерес к тому, где мы едем. Закрыв глаза, упершись ногами в пол, я предался внутренним мукам.

И не сразу заметил, что после столетия бурной езды мы наконец покатили под гору и с торжествующим ревом промчались через Боуз. Опасность провести ночь в машине почти миновала, но Гранвилл жал и жал на педаль газа, мы во всю мочь неслись по промерзлой земле, а мне становилось все хуже и хуже.

Я томился желанием попросить моего коллегу остановиться, чтобы я мог спокойно предаться рвоте на обочине, но как обратиться с такой просьбой к человеку, которого не брали никакие излишества: даже в эти минуты он весело болтал, свободной рукой набивая трубку. А проклятая тряска явно вогнала мне в кровь лишний алкоголь: в довершение прочих неприятностей у меня начало мутиться в глазах. Голова шла кругом, и я не сомневался, что стоит мне встать, как я тут же уткнусь носом в землю.

Вот что занимало мои мысли, когда машина остановилась.

— На минуточку заскочим в дом и поздороваемся с Зоей, — сказал Гранвилл.

— Че… чего? — промямлил я.

— Зайдем в дом на несколько минут.

Я поглядел по сторонам:

— А где мы?

Гранвилл засмеялся:

— Дома, сынок. Вон окно светится, значит, Зоя еще не легла. Вы обязательно должны зайти выпить чашечку кофе на дорожку.

Я с трудом сполз с сиденья, кое-как выбрался наружу и привалился к машине. Мой коллега бодро порхнул к двери и позвонил. Свеж, как огурчик, с горечью подумал я и последовал за ним, выписывая кренделя. Тяжело дыша, я припал к перилам крыльца, и тут отворилась дверь. Вот она — Зоя Беннет, ясноглазая, полная энергии, красивая.

— Мистер Хэрриот! — воскликнула она. — Как приятно снова с вами свидеться!

Челюсть у меня упорно отвисала, цвет лица давно стал зеленым, костюм измялся. Я поглядел ей прямо в глаза, элегантно икнул и, пошатываясь, прошел мимо нее в дом.

На следующее утро Гранвилл позвонил: все обойдется — Моди уже полакала немножко молока. С его стороны было очень любезно успокоить меня, и из вежливости я не сообщил ему, что меня даже на это не хватило.

По стечению обстоятельств мне пришлось в тот же день съездить на дальнюю ферму. У поворота на Северное шоссе у Скотч-Корнера я остановился и уставился на длинную занесенную снегом дорогу, которая убегала к Пеннинам. Я уже включил мотор, и тут ко мне подошел какой-то прохожий.

— Неужто думаете поехать через Боузское нагорье? — спросил он.

— Нет, нет. Просто смотрю.

Он удовлетворенно кивнул:

— Это вы правильно. Знаете, дорогу совсем занесло. Уже два дня, как ни одна машина по ней не проехала.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Каждому профессиональному визиту предшествует вызов, звонок клиента, и бывают они самые разные.

— Говорит Джо Бентли, — объявил человек на пороге.

Странный способ здороваться. Кулак же, который Джо держал у подбородка, только подчеркивал эту странность.

— Алло! Алло! — продолжал он, глядя в пространство перед собой пустым взглядом. И все стало ясно. В кулаке была зажата воображаемая телефонная трубка. Джо пытался дозвониться ветеринару, и, если учесть плескавшиеся в его желудке неисчислимые пинты пива, получалось это у него не так уж плохо.

В базарные дни пивные были открыты с десяти часов до пяти, а Джо принадлежал к почти исчезнувшей породе питухов, которые при всяком удобном случае старались нализаться до бесчувствия. Нынешние фермеры пропускают в базарный день кружечку-другую, во былые бесшабашные возлияния теперь редкость.

В Дарроуби и тогда круг заядлых любителей пива был не так уж велик, и объединял он больше людей пожилых. Вот они-то порой и вваливались в приемную, чтобы заплатить по счету, гордо, но безмолвно тыча перед собой чековой книжкой. Некоторые все еще приезжали в город на тележке, и старинное присловье, что лошадь сама довезет, иллюстрировалось на их примере каждый базарный день. Один такой старикан отказывался расстаться с дряхлой машиной, чуть ли не ровесницей века, только потому, что она трогалась с места даже тогда, когда он, кое-как водворившись на переднем сиденье, по ошибке ставил прямую передачу. Как бы еще сумел он вернуться домой? А иные и вообще в базарный день туда не возвращались, всю ночь до зари веселясь и играя в карты.