Джеймс Ганн – Бессмертные (страница 34)

— Посмотри! — сказал Боун, взмахом руки указав на эту картину. — Мой город! Я последний из вымирающего вида, политический лидер. После меня хоть потоп. Ведь города больше не будет. Он развалится на части. Грустно, не правда ли?

Флауэрс посмотрел на город, который на самом деле представлял собой руины, и подумал, что было бы неплохо, если бы все это уничтожил огромный пожар или наводнение стерло с лица земли, так же как медицина навсегда стерла оспу, дифтерию, малярию и сотни других инфекций — но, разумеется, не столь уж радикально.

— Город, — задумчиво протянул Боун. — Странное явление. У него своя жизнь, личность, эмоции, как у самой прекрасной из женщин. И я покоряю ее. Злюсь на нее, а иногда могу и поколотить. Но за всем этим кроется любовь. А она умирает, и никакое лекарство не способно спасти ее.

На глазах Боуна выступили настоящие слезы.

— Я не могу ей помочь, — мягко продолжил он, слегка стукнув кулаком по филенчатой стене рядом с окном. — Все, что я могу, — это оплакать ее. Что убивает ее? Эта раковая опухоль на вершине холма! Ее убивают врачи. Медицина — ее убийца.

Флауэрс посмотрел туда, куда указывал иссохший палец: на холм, похожий на золотой остров, возвышающийся над морем тьмы. Косые, красноватые лучи солнца падали на крепкие стены и тянущиеся к небу башни комплекса на Больничном Холме.

— Вы убили ее, — заявил Боун, — своими разговорами о канцерогенах и прочих городских опасностях. «Прочь из города!» — вопили вы, — и деньги ушли, переместившись в пригород, а здесь построили автоматизированные фабрики и бросили нас, обескровленных, на съедение этой раковой опухоли. А она разрасталась внутри, когда госпитали поглощали квартал за кварталом, изъяв из налоговых списков сперва четверть, а потом и треть всего города. Медицина убила ее.

— Медицина только обрисовала возможности, предоставив общественности самой решать, что ей больше подходит, — холодно возразил Флауэрс.

Боун постучал кулаком по лбу.

— Конечно, конечно. Мы сами во всем виноваты. Я хотел, чтобы ты увидел это. Мы отдались в руки врачей, умоляя: «Спасите нас! Подарите нам жизнь!» А вы не стали спрашивать: «Какую именно? И для чего?»

Принимайте эти таблетки, велели вы, и мы послушно глотали их. Вам необходим рентген, сказали вы, и радиоактивный йод, и антибиотики, и лекарства от того и этого, и мы стали принимать все это вместе с тоником и витаминами. — И он нараспев процитировал: — Витаминов насущных дай нам на сей день…[18] Микрохирургия поможет продлить вашу жизнь на год, обещали вы; банки крови — еще на полгода; банки органов и артерий подарят от недели до месяца. И мы навязали их вам, потому что боялись смерти. Как бы нам назвать этот изматывающий страх болезни и смерти? Давайте назовем его ипохондрией!

Назовите меня ипохондриком, — продолжал Боун, — и вы всего лишь подтвердите, что я дитя своего времени. Я связан с этим городом теснее, чем вы, чем кто-либо еще. Мы умираем вместе, он и я, обращаясь к вам с мольбой: «Спасите нас! Спасите, или мы погибнем!

— Я ничем не могу помочь, — настойчиво повторил Флауэрс. — Неужели это непонятно?

Боун воспринял это на удивление спокойно, просто уставившись на Флауэрса своими темными глазами.

— Еще как можешь, — небрежно возразил он. — Это сейчас ты уверен, что не станешь этого делать. Но придет время, когда плоть одержит верх над разумом, не способная больше выносить пытку, когда нервы, измученные болью, запросят пощады, и твоя воля будет сломлена. Вот тогда ты возьмешься лечить меня.

Он окинул Флауэрса взглядом с головы до пят. И тут его глаза вспыхнули. Флауэрс решил, что смотреть не будет, но не смог устоять и глянул вниз: его безупречно белая куртка распахнулась, а из-под нее виднелись кнопочки и катушки на пряжке ремня.

Боун заинтересованно склонился к ней. Флауэрс напрягся, но, прежде чем он успел что-либо предпринять, его схватили за руки и заломили их за спиной.

— Пленка, — сказал Боун, — с записью.

Он безошибочно нажал кнопку перемотки, а затем — воспроизведения. Как только бестелесные голоса наполнили комнату, он прислонился к филенчатой стене, слушая запись с едва заметной, задумчивой улыбкой на бледных губах. Когда запись закончилась, улыбка стала шире.

— Приведите девчонку и старика. Думаю, они нам пригодятся.

Флауэрс мгновенно все понял.

— Не глупите, — заявил он. — Мне нет до них никакого дела. И мне плевать, что с ними будет.

— Тогда к чему эти возражения? — ласково уточнил Боун. Он поднял взгляд на полицейских. — Заприте его. В сломанном лифте. Есть идея.

Минуту спустя массивные латунные двери с лязгом закрылись у Флауэрса за спиной, и он снова оказался в полной темноте.

Но эта темнота значительно отличалась от той, что окружала его в камере. Будто кусок ночи, едва удерживающийся на краю бездны, она вызывала у него жалящее, нарастающее чувство ужаса…

Он обнаружил, что трясется под дверями, бесплодно разбивая о них кулаки и крича…

И заставил себя сесть в углу кабины. Забыть о том, что он в сломанном лифте, висящем над пустотой. Выхода не было.

Он помнил, как жал все подряд кнопки на панели управления. Как в неистовой попытке разжать двери сорвал ноготь на пальце.

Затем обнаружил свой чемоданчик и включил свет. Нашел в нем повязку и обмотал рану на месте сорванного ногтя.

И снова выключил свет. Лучше было сидеть в темноте, зная, что можно в любую секунду зажечь огонек, чем сходить с ума, зная, что света нет и не будет совсем.

Два часа спустя двери распахнулись, и в лифт втолкнули Лию. Время он узнал по часам, иначе ни за что не поверил бы, что прошло всего несколько часов, а не целый день.

Девушка пошатнулась, когда двери закрылись и Флауэрс ослеп, как и она. Однако он вскочил на ноги, поймал ее прежде, чем она упала, и крепко обнял. Она пыталась с ним бороться, извивалась в его руках, молотила по нему руками и ногами.

— Это я, — снова и снова повторял Флауэрс, — студент-медик.

Когда она перестала сопротивляться, Флауэрс попытался ее отпустить. Но тут девушка напряглась, вцепилась в его руку и, дрожа, прижалась к нему.

Эти объятия вызывали у Флауэрса непривычные ощущения. В том, чтобы держать ее в своих руках, было что-то успокаивающее, и это не имело ничего общего с профессионализмом, навыками и прочими безликими ощущениями, связанными с его работой. Было слегка неловко; так, словно бы вдруг проявилась какая-то новая часть его.

— Где мы? — шепнула девушка.

— В кабине сломанного лифта в здании мэрии, — хрипло ответил он. — У Джона Боуна.

— Чего хочет Боун? — последовал вопрос.

Ее голос звучал почти ровно, и, слушая его, Флауэрс чувствовал, как появляются силы и желание бороться.

— Лечение.

— А вы отказали. — Утверждение, не вопрос. — Как бы то ни было, вы — стойкий человек. Я сообщила о вашем похищении в Медицинский Центр. Может быть, они помогут.

Надежда вспыхнула было, но реальность тут же погасила ее. У Центра больше нет возможности определить его местоположение, а перерывать весь город ради одного несчастного студента они не станут. Теперь он сам по себе.

— Боуну удалось схватить и вашего отца?

— Нет, — ровно ответила Лия. — Его забрали люди из Агентства. Они увидели Расса, когда пришли расспросить о похищении. Один из них узнал его. И они забрали его с собой.

— Фантастика! — неверяще воскликнул Флауэрс. — И куда они его увезли?

— В экспериментальное отделение.

— Только не доктора Пирса!

— Вы вспомнили, кем он был. Вот и они тоже. Они использовали старый двусторонний договор с ним в качестве повода, потому что дата его прекращения устанавливалась произвольно, на сотне. Раньше доктора столько не жили. Думаю, и сейчас таких нет.

— Но он известный ученый!

— Поэтому его и забрали; он знает слишком много, и слишком многие знают его. Они боятся, что партия Антививисекторов достанет его и каким-либо образом использует против активистов Профессии. Они искали его на протяжении тридцати лет — с тех самых пор, как он вышел с территории госпиталя в город и больше не вернулся.

— Теперь я вспомнил, — подтвердил Флауэрс. — Тогда его сравнивали с Амброзом Бирсом. Он читал лекцию — наверное, по гематологии — прервался в середине предложения и заявил: «Господа, мы зашли слишком далеко; пришло время вернуться назад и определить, где же мы ошиблись». Вышел из класса, затем из госпиталя, и больше его никто не видел. Никто так и не понял, что он тогда имел в виду.

— Те дни преданы забвению. Он никогда не говорит — не говорил — о них. Я думала, уже можно перестать прятаться. Думала, они наконец-то оставили его в покое… Зачем я нужна Джону Боуну?

— Он надеется заставить меня лечить его…

— Угрожая мне? Вы сказали ему, что это смешно?

— Нет. Я этого не сделал.

— Почему нет?

— Наверное, просто не сообразил.

Лия медленно вытащила свою руку, и дальше они сидели в молчании и темноте. Мысли в голове Флауэрса причиняли ему боль, которую он с трудом выносил.

— Я хочу взглянуть на ваши глаза, — внезапно сказал он.

Он достал из чемоданчика офтальмоскоп и склонился над девушкой, направив луч света на замутненную роговицу. Она сидела неподвижно, широко распахнув глаза и даже оттянув вниз нежную кожу щеки. Он медленно кивнул сам себе и убрал инструмент.

— Надежда есть, доктор? — спросила девушка.