Джеймс Фелан – Одиночка (страница 85)

На пересечении с Пятой авеню я остановился, чтобы прислушаться и осмотреть дорогу. Все чисто. Изо рта у меня валил густой белый пар. Я направился на север по Пятой авеню — каждый шаг приближал меня к дому. Сердце стучало в ушах.

Какая же холодина стояла на улице! По правую сторону, в Парке что-то горело. Я много чего хотел сказать Пейдж. Мы могли больше времени провести вместе; можно было уговорить её бежать со мной ночью — она бы согласилась, ведь она сама льнула ко мне, сама почему-то хотела избавиться от людей, с которыми оказалась заперта в Челси Пирс: причину я осознал только после той кошмарной драки, в которую никто не пожелал вмешаться.

Нью-Йорк всегда был странным городом — и сейчас ничего не изменилось.

На Рокфеллер-Плаза, стоя под навесом, я наблюдал, как сыплет белый снег: легкие, пушистые снежинки медленно ложились на землю. Ветра не было. Я разогрелся от быстрого бега. Прислонившись к каменной стене, я вспомнил, как хорошо мне здесь было. Наступал новый день. Я отдыхал, восстанавливал силы. Кроме меня, — ни одной живой души, никаких следов Охотников.

Да, именно здесь три недели назад во время экскурсии по Манхэттену я спрятался вместе с Анной от дождя. Утро тогда выдалось противное: холодное, ветреное, с неба непрестанно лило. Остальные ребята из нашей группы побежали в подземный торговый центр рядом с катком, а мы с Анной заскочили под этот навес: чтобы не мокнуть под ледяными струями, нам пришлось прижаться друг другу.

От неё пахло клубникой, она посмотрела мне в глаза, и мы поцеловались.

Я подумал о людях, собравшихся в Челси Пирс. Девушка Пейдж, её мачеха Одри и проповедник Даниэль. Все остальные. Боб с неизменной камерой. Интересно, что получится из его кинохроник? Только вот вчерашняя ночь — единственная не зафиксирована на камеру, белое пятно в подробной истории Нью-Йорка после катастрофы. Хотя, должен быть тот, кто, наверное, видел все её события, видел прошлое, наблюдает за настоящим и за мной прямо сейчас. Неужели Он знал, что будет, и не помешал? Пришло время проверить. Всего пара минут. Главное, побороть страх. Найти виновного. Узнать хоть что-то. Я взглянул на часы: успею.

Глава 19

Дороги на Манхэттене оказались почти сухими: падал небольшой снежок, слякоти не было, а в нескольких метрах над улицами повис туман, похожий на неяркое свечение ночных рекламных щитов. Пожарные машины стояли на прежнем месте, припорошенные белой крупой. В огромной воронке, поглотившей ледовый каток, не было ни единого отпечатка ноги.

На давно знакомых, вдоль и поперек изученных улицах мне стало спокойнее. Белел нетронутый снежный покров, со времени моего ухода не появилось ни одного свежего трупа, не упало ни капли крови. Ничего не горело, и в небо не подымались клубы едкого дыма от плавящегося пластика и резины. Если неизвестный режиссер собрался разыграть на этой сцене второй акт, то время ещё не пришло. Можно наслаждаться антрактом.

До водохранилища нам с девчонками рукой подать. Но это с тем расчетом, что в зоопарке все в порядке, что мы только сложим вещи и сразу уйдём. Главное, чтобы на них никто не напал в моё отсутствие: ведь объявились же бандиты в Челси Пирс.

Я лавировал между застывшими машинами, стараясь не приближаться к чернеющим пустотой витринам, иногда останавливаясь, чтобы прислушаться. Все было тихо. Если так пойдет и дальше, то я очень быстро доберусь до арсенала, никуда не сворачивая с Пятой авеню. Руки дрожали — из-за холода, из-за нервов, из-за предчувствия того, что я собирался сделать, — и я сунул их в карманы.

Раньше, по пути на север, я ни на секунду не терял бдительности: был готов в любой момент среагировать, замечал каждую мелочь, взвешивая, что мне может пригодиться, а теперь напряжение отпустило. Я свернул под навес продуктового магазинчика и заглянул внутрь, но нужды заходить и набирать еду не было. Нечего брать лишний груз и выбиваться из сил ради еды — и без того много дел. Сейчас, с привычным рюкзаком за спиной, я легко шагаю по улицам, к которым успел привыкнуть, и положение не кажется мне таким уж безвыходным, ведь завтра меня не будет в этом городе, ведь я иду к свободе.

— Мой последний день в этом городе.

Я произнес эти слова громко, хотя совершенно не надеялся, что меня кто-то услышит. Они были адресованы единственному человеку, на которого я мог положиться: самому себе.

— Мой последний день! — закричал я, и эхо разнесло слова по улицам: — день… день… день!

Через мгновение все поглотил страшный грохот: сначала мне показалось, что рухнуло здание, но уж слишком монотонным, повторяющимся был шум; довольно быстро он сошел на нет. Что это было? Двигатель? Самолет? И я побежал — в сторону, противоположную шуму. Мне ничто не должно помешать.

Под последним на Рокфеллер-Плаза деревом с голыми ветками я постоял, переводя дух. Только снег скрипит под ногами, а так совершенно тихо. Если что, я услышу любой шорох, обещающий приближение опасности. Я быстро пошел дальше, сшибая холмики снега бейсбольной битой, взятой с заднего сидения какой-то машины. Так оказалось проще унять страх и волнение.

— Прощай, небоскреб!

Двенадцать дней я прожил под самым небом и был искренне благодарен этому зданию за все, что оно мне дало. В последний приход мне вдруг показалось, что можно снова подняться на шестьдесят пять этажей и забраться в теплую, мягкую постель, но я не стал этого делать: зачем портить воспоминания о месте, бывшем мне домом. Даже если город восстановят и здесь снова забурлит жизнь, я никогда не подымусь туда. Прочь, тоска! Сейчас не время копаться в прошлом.

Я вытащил из рюкзака бутылочку сока и сделал пару глотков. Витрина напротив была разрисована черной краской из баллончика: ряд людей, на переднем плане самый крупный парень, почти в человеческий рост, остальные гораздо мельче; черты лица даже у главного не проработаны, а просто намечены чёрными штрихами.

Я стал разбирать, что подписано под рисунком. Интересно, в будущем граффити будут называть так же или придумают новое слово? А может, в новом мире оно заменит литературу? Ведь после атаки нет больше газет, нет журналов, и они не обязательно появятся. Наверное, где-то уцелевшие люди продолжают вести блоги, публиковать сообщения на форумах в надежде, что их услышат, им поверят. А пока на стекле чернели такие слова: «Безоглядная вера против воинственного неповиновения Богу. К чему крайности?» А чуть ниже кто-то маркером, не стараясь выводить и замысловато переплетать буквы, дописал: «Лучше спросить: за что нам выпало такое?» Сколько же тоски крылось в этом вопросе, который будет кричать со стекла, пока то не рухнет вниз грудой осколков. Или пока буквы не выгорят от солнца и не смоются дождем. Или пока их не сотрут другие люди?

Я шагал по улице, а в голове у меня пульсировал вопрос с витрины, поэтому я не сразу сообразил, что тишину разорвал резкий щелчок, затем ещё один. Где-то стреляли. Непонятно, близко или далеко, да и значения это не имело.

Конечно, я не раз видел собор Святого Патрика на Пятой авеню по телевизору, много про него слышал, но и представить не мог, какое он произведет на меня впечатление. Мраморное здание в стиле неоготики со стрельчатыми башнями и витражами почти не пострадало: взрывы повредили небольшой фрагмент фасада на самом углу, да и где-то в крыше, если верить Бобу, должна быть дыра.

Мне нужно совсем немного времени: я обязан посмотреть на ракету. Должен своими глазами увидеть, что убило моих друзей, уничтожило город. Перед ступеньками я нерешительно остановился, а затем медленно пошел вверх: ноги вдруг налились свинцовой тяжестью. Мышцы устали от неподъемной ноши: столько вины, столько злобы.

Приоткрытые двери главного входа занесло снегом и пеплом. Я всем весом навалился на створку, и она со скрипом поддалась. Через витражи внутрь проникал голубоватый свет. На полу я заметил россыпь золотых кругляшков и нагнулся за одним: оказалось, это медалька с изображением святого и надписью «Св. Михаил молится за нас». Опухшая левая рука не хотела сжиматься в кулак, а в правой я держал пистолет — правда, я даже не проверил, сколько пуль в магазине; в любом случае, больше пары раз, прежде чем Охотники или какие-нибудь бандиты со мной разберутся, я выстрелить все равно не успею. Медалька отправилась в карман, на удачу.

Чем сильнее я углублялся в собор, тем меньше света проникало с улицы и тем гуще становились тени. Я выудил из рюкзака динамо-фонарик, но оказалось, что в последний раз я не прикрутил на место ручку и она непонятно куда подевалась. Аккумулятор полностью разрядился. Черт! Пошарив в карманах, я нашёл зажигалку, но толку от малюсенького огонька не было.

Я шёл по центральному проходу между рядами скамеек со спинками: путём утешения и смирения. По всему периметру собора стояли пюпитры со свечами. Я остановился и зажег три тонких свечки — вместо фонарика. Когда-то и мы с отцом ходили в церковь. В память о тех временах, я посвятил каждую свечу одному из ушедших близких и зажег четвертую — за Калеба. Или нет, не за Калеба — за того Охотника, которого я застрелил. Пока Калеб жив, надежда остается. Я двинулся дальше, а четыре огонька остались мерцать во мраке: рано или поздно мы все сгорим, как эти свечи.