Джеймс Эллрой – Секреты Лос-Анджелеса (страница 66)
– Весной пятьдесят третьего вы расследовали дело о порнографии. Припоминаете?
– А как же, непристойные журнальчики. Дохлое было дело. Только время зря потратили.
– Судя по вашим отчетам, вы не обнаружили никаких зацепок.
– Точно. Ни я, ни Мусорщик Джек, ни другие ребята. А потом Расса Милларда бросили на «Ночную сову», и дело само рассыпалось.
– Не припомните, не замечали ли вы в это время каких-нибудь странностей в поведении Винсеннса?
– Да нет. Разве что в Бюро он почти не появлялся, и то старался заглядывать, когда Милларда там не будет. Ну в этом ничего странного нет, они с Рассом друг дружку терпеть не могли. Я ж говорю, Винсеннс был одиночка. С нами дружбу не водил.
– Скажите, не задавал ли Миллард вашей бригале вопросов по поводу показаний владельцев типографии?
Стейтис кивает.
– Да, была там какая-то история с типографией, вроде предполагали, что это как-то связано с «Ночной совой». Но мы все Рассу сказали: дело – висяк, проще удавиться, чем найти тех. кто эти книжонки выпускает.
Тут пусто.
– Сержант, вы, наверное, помните, что творилось в департаменте из-за «Ночной совы». Припомните, пожалуйста. как реагировал на это Винсеннс? Не замечали ничего необычного?
– Сэр, можно начистоту? – говорит Стейтис.
– Конечно.
– Так вот, мне с самого начала казалось, что в Отделе нравов Винсеннс не на своем месте. Он у нас работал через силу, только и ждал, когда вернется в Отдел наркотиков. Но с этой порнухой было что-то еще… Помню, у меня было такое ощущение, как будто он чего-то боится. А что касается «Ночной совы» – я бы сказал, его это дело не интересовало. Он был одним из тех, кто арестовал тех троих цветных, потом он вместе с другими искал машину и оружие, но, по-моему, ему было наплевать, чем все это кончится.
Снова никаких фактов – только «ощущения».
– Подумайте, сержант. Поведение Винсеннса во время «Ночной совы» и дела о порнографии. Все, что как-то выходило из обычной колеи. Мне важна любая мелочь. Подумайте.
Стейтис пожимает плечами.
– Ну разве только… но не знаю, имеет ли это отношение…
– Говорите.
– Кабинет Винсеннса был рядом с моим, и иногда до меня долетало то, что там происходило. И вот однажды, сидя у себя, я услыхал обрывок разговора между ним и Дадли Смитом.
– О чем?
– Смит просил Винсеннса установить слежку за Балом Уайтом. Сказал, что убили какую-то проститутку, а Бал, мол, из-за этого переживает и может выкинуть какой-нибудь номер.
По спине пробегает холодок.
– Что еще?
– Винсеннс согласился. А больше я ничего не разобрать.
– Это было во время расследования «Ночной совы»?
– Да, сэр. В те самые дни.
– Сержант, помните, в те же дни убили Сида Хадженса, журналиста из бульварного листка?
– Помню. Дело не раскрыли.
– Не припоминаете, Винсеннс об этом ничего не говорил?
– Нет. Хотя ходили слухи, что они с Хадженсом приятели.
Эд, с улыбкой:
– Благодарю вас, сержант. Мы беседовали без протокола, однако я бы попросил вас о содержании нашего разговора не распространяться. Договорились?
Стейтис, поднимаясь:
– Хорошо. Только вот насчет Винсеннса я хотел сказать… Ему ведь через два месяца на пенсию. И почему он сорвался, понятно – не каждый день человеку случается убить двоих. Может, не дергали бы вы его, дали бы дослужить спокойно, а?
– Всего доброго, сержант, – отвечает Эд.
Что-то не так. Что-то здесь не гак.
Эд сидит откинувшись на стуле, так и этак примеряет разные варианты.
Винсеннс следил за Бадом Уайтом – значит, может иметь на него компромат.
Весной пятьдесят третьего Мусорщик чего-то боялся.
Связь «непристойных книжонок» с «Ночной совой»?
Приговор Инес Сото – Эд убил троих невиновных.
А Винсеннс сейчас зависит от него, от его решения…
Эд нажимает кнопку селекторной связи:
– Сьюзен, соедините меня с окружным прокурором Лоу.
ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ
– Вы, молодой человек, наверное, думаете, что мне беспокоиться не о чем, кроме ферштункенер [52] «Ночной совы» и ферштункенер грязных книжонок? – интересуется Микки Коэн. – Так вы думаете, у меня без них забот мало? Так чтоб вы знали: я не открываю ни грязные книжки, ни Священное Писание. Мне от всего этого скулы начало сводить еще пять лет назад, а теперь-то я и вовсе об этом думать забыл. У меня есть проблемы посерьезнее – я должен заботиться о своем бедном мальчике.
Бедный мальчик – старый бульдог тяжело сопит. Куцый хвост забинтован. Микки чешет его за ухом.
– Это Микки Коэн-младший, мой наследник, – представляет его Микки. – Увы, таков наш собачий мир, что даже собакам в нем нет житья, и сколько протянет мой мальчик, можно только гадать. В ноябре мне в дом подложили бомбу: сам я не пострадал, чего о моих костюмах от «Сай Девор» сказать нельзя, а хвост у Микки теперь регулярно гноится, да и аппетит совсем никуда. Нервы у него, у бедняги, в полном расстройстве, и я не уверен, что ему пойдет на пользу общение с полицейским.
– Вот как? Мне нравится, когда ко мне обращаются с подобающим уважением. Так как, вы сказали, вас зовут?
– Сержант Уайт.
– Ах да, сержант Уайт. Так вот, сержант, скорби мои беспредельны, и нет им конца. Я, словно ваш гойский спаситель Иисус, несу на плечах своих бремена всего мира. Сначала в тюрьме эти ферштункенер бандиты нападают на меня и моего помощника Дэви Голдмана. Бедный Дэви после этого повредился в рассудке и, когда его выпустили, принялся расхаживать по улицам с расстегнутой ширинкой и шлангом наперевес. Я его не осуждаю, в конце концов без саморекламы не проживешь, и к чему же скрывать от людей то, чем наградила природа? Однако копы в Беверли-Хиллз не разделяют моих передовых взглядов: они схватили беднягу Дэви и в два счета запихали в психушку Камарильо, откуда он, боюсь, выйдет очень нескоро. И как будто этого мало – выйдя из тюрьмы, я узнаю, что моих верных сподвижников отстреливают одного за другим! А другие мои люди, те, кто прошел со мной огонь и воду, – Пархач Тайтелбаум, Ли Вакс, Джонни Стомпанато…
Пора прервать этот монолог.
– Джонни Стомпа я знаю.
– Ферштункенер Джонни, – яростно рявкает Микки, – Иуда, грязный Иуда, вот он кто! А Лана Тернер для него – не Магдалина, а блудница Иезавель! Он думает не головой, а головкой члена, и это рано или поздно доведет его до беды. Кто спорит, оснащен он даже лучше, чем бедняга Дэви; но я вытащил его из грязи, я взял этого мелкого вымогателя и сделал своим телохранителем – а теперь он отказывается вернуться ко мне, предпочитает жрать сэндвичи в жральне Пархача Тайтелбаума и якшаться с Собачником Перкинсом, грязным типом, который, как я слыхал из самых достоверных источников, не стыдится совокупляться с соплеменницами моего Микки… Так вы сказали, вас зовут Уайт?
– Верно, мистер Коэн.
– Венделл Уайт? Бад Уайт?
– Да, это я.
– Ма-альчик мой, что же ты сразу не сказал!
Коэн-младший задирает ногу над камином.
– Не думал, что вы обо мне слышали, – ответил Бад.
– Мальчик мой, да о чем же я мог не слышать в этом городе! Ты – один из «сынков» Дадли Смита, верно? Говорят, вы с Дадстером и еще парой крутых парней охраняете демократию в нашем благословенном городе: только благодаря вам Лос-Анджелес еще не стал добычей чужаков. Скромный мотель в Гардене, убедительный разговор, пара ударов по почкам – и дело сделано. Что ж, если мне удастся оторвать своих парней от кошерных бутербродов и дружбы с зоофилами, возможно, моя империя обретет второе дыхание. Вы с Дадстером оказали мне большую услугу, мальчик мой, и я у вас в долгу. Так что же ты хотел узнать о «Ночной сове»?
Настал миг решающего броска.
– Я слышал, братья Энгелклинги были у вас в тюрьме и рассказали вам о плане Дюка Каткарта. Не могли ли вы или Дэви Голдман рассказать об этом кому-то из заключенных?