Джеймс Дашнер – Дом Безгласия (страница 33)
По иронии судьбы, в конце концов в камеру смертников Гаскинса отправило убийство, совершенное уже в тюрьме. Он был казнен девять лет спустя, почти день в день. Ничего этого я не знал, поскольку целенаправленно раз и навсегда вымарал его из своей жизни. Зато теперь жадно бросился читать подробности. Очевидно, крайне сложно найти время или необходимый инструмент, чтобы отрезать человеку голову, находясь в тюрьме строгого режима, однако Коротышка сумел сконструировать устройство, с виду похожее на радиоприемник, но начиненный пластичной взрывчаткой. Она и убила другого заключенного по имени Рудольф Тинер.
История не вызвала у меня отвращения. Я просто нашел ее… странной.
В одной из статей утверждалось, что позднее Коротышка заявлял: «Последнее, что слышал Тинер, – мой смех». Действительно, горбатого могила исправит. По сути, какое-то время Коротышка претендовал на прозвище, которое, по моему мнению, подходило ему идеально: самый злобный человек Америки. Хотя вот парадокс: до начала известных событий я не воспринимал его именно как злодея. Он был просто противным. Жалким и противным. Низкорослым, жалким и противным.
Я отыскал еще одну статью – про спецоперацию, которую полиция устроила совместно с ФБР для поимки Гаскинса, – однако отложил ее в сторону. В другой раз. Большая часть моих воспоминаний конкретно о
– Дэвид, взгляни-ка.
Я с радостью ухватился за повод прервать путешествие по волне своей памяти.
– Что-то накопала? – Я приблизился к столу, где Андреа разложила бумаги.
– Свидетельство о собственности на землю, двухсотлетней давности.
Я оперся руками о стол и наклонился, чтобы лучше рассмотреть бумаги, однако увидел лишь карту расположения участков земли и стопку рукописных документов, испещренных старинной вязью с большим наклоном – для меня они выглядели так, словно курица лапой нацарапала. От одной мысли, что придется расшифровывать эту китайскую грамоту, заслезились глаза.
– И что?
– Насколько я поняла, это документ на землевладение, где твой отец вырос и где жил до женитьбы на твоей матери. Затем он продал его и стал собственником фермы Финчера. Видишь зоны, затушеванные чернилами? Полагаю, это секции Трясины, которые пересекаются с территорией участка. Вот там, в направлении Мэйвуда.
– Ну-ну. Интересно.
Андреа накрыла мою ладонь своей.
– Я хотела показать тебе не это.
Она секунду смотрела мне в глаза, затем ткнула на черную линию внизу страницы, над которой были нацарапаны все те же куриные иероглифы. Я сразу различил фамилию
– Дэвид, – прошептала Андреа, – семьи Плайеров и Гаскинсов совместно купили эту землю в конце восемнадцатого века.
Я молча опустился на стул, не зная, как реагировать.
Андреа смотрела на меня.
– Что за черт?
Глава 12
После того как я пробудился в лесу, и человек с пластиковым мешком на голове глумился надо мной, надев мешок уже на мою голову, после того как он говорил странные вещи о каких-то Безгласии и Пробуждении, и о том, что я скоро узнаю, почему меня выбрали, после того как он едва не лишил меня жизни… После всего этого я прождал полчаса, как он велел. Для верности высидел целый час, дрожа и вглядываясь в темноту – не мелькнет ли где тень человека с пластиковым мешком на голове? Я получил душевную травму и даже в подростковом возрасте осознавал, что, вероятно, не смогу пережить ее без ущерба для психики. Но что я мог поделать? Я сидел, прижав колени к груди, дрожал и ждал.
Наконец я прокрался в дом, в свою комнату и в свою постель, ощутив невероятное облегчение, что родители не проснулись. С позиции взрослого человека решения, принятые мной в последующие двенадцать часов, покажутся смехотворными до безобразия. А если говорить честно, глупыми: я решил ничего не рассказывать ни родителям, ни полиции, во всяком случае, немедленно. Почему – и сам не знаю. Я не мог объяснить свой поступок тогда, даже сам себе, и не могу объяснить его сейчас. Причина всему – страх. Вернее, Страх – с прописной буквы. Потому что он стал именем собственным, некоей сущностью, хищником; он нависал надо мной, копошился подо мной, существовал внутри меня.
Я был до смерти напуган, был не в силах предпринять какие-либо действия. Страх меня парализовал. Коротышка – или его сообщник – сделался мистическим существом, носителем маски, ворвавшимся в мой сон и разбудившим меня в лесу, чтобы мучить. И если я, допустим, сознаюсь в случившемся, он может наброситься на любого другого мальчика и издеваться над ним. Не знаю, почему он предпочел меня и что имел в виду, когда говорил, что «меня выбрали». Возможно, дело совсем не в том, что я застукал его в тот вечер в лесу, когда он отпиливал…
Пока я лежал в постели, снова прокручивая в уме недавние события, в голову пришла жуткая мысль: а что, если он за мной шпионил, подсматривал, запоминал частые маршруты? Что, если в тот вечер он убил Джорджа Холлоуэя, потому что мы гуляли именно по той тропе? Конечно, тропа популярна, и мы с Андреа бродили там много раз. Однако вдруг он выслеживал меня с самого начала?
Но с какой целью?
И это только небольшая часть мыслей, которые проносились у меня в мозгу, пока я лежал в постели, сжавшись в комок в ожидании утра. Были и более мрачные, которые не отложились в памяти по причине того, что в последующие дни на них наслоились новые события. Они дремали в глубинах памяти десятилетиями, прежде чем восстать из пепла. А затем я принял решение, которое несколько меня приободрило: есть человек, которому я могу довериться. Которому я должен довериться.
Андреа.
Завтра первым делом поговорю с ней.
Наутро я шел по Мэйн-стрит в Самтере, стараясь не замечать, как Фуллер, высадив меня из патрульной машины, медленно движется вдоль улицы следом за мной. Наверное, прошлой ночью он заснул и пропустил весь спектакль. Или Коротышка Гаскинс каким-то образом усыпил его – теперь мне известно, на что тот способен. Мой мозг хорошо работал, в то время как Страх лишил возможности действовать, и эта догадка принесла утешение. Той долгой ночью я убедил себя: Коротышка, устав от игр, убьет меня, если узнает, что в деле опять замешана полиция. Он обретал мистическую силу.
Я шел по тротуару и вбирал в себя маленький город, черпая умиротворение в его незыблемости. Город был таким всегда, здесь ничего не менялось. В этот ранний час улица уже начала раскаляться от зноя, хотя солнце едва показалось из-за крыш зданий на восточной стороне Мэйн-стрит. Оно отражалось в витринах на западной стороне, а те, в свою очередь, отбрасывали свет на припаркованные вдоль бордюра машины, заставляя их сиять, как свежевымытые.
Я проходил мимо магазинов и различных контор, которые располагались здесь, сколько я себя помню – и наверное, еще за десятки лет до того. Дома приткнулись друг к другу, как детали старого игрушечного конструктора – выстроенные не по одной линии, они выступали либо в ту, либо в другую сторону, и ни одно здание не совпадало с соседними ни по высоте, ни по ширине. Большинство витрин потускнели от времени; тенты, некогда пестрые, выгорели на солнце, а кое-где истрепались и свисали бахромой. Я обожал вывески, в основном винтажные. Благодаря им улица выглядела так, словно перенеслась из пятидесятых годов.
Были и другие места, привычные, как пеканы на нашем дворе. «Публичная библиотека Самтера», которой заправляла миссис Хабершам, женщина без возраста. Она руководила не железной рукой, а, так сказать, железной прической – если у нее и было что-то железное, то неизменный пучок седых волос. А еще ресторан «Компас», похоронное бюро Уиттакера, автомагазин Расти и, разумеется, аптека «Рексолл». Да, еще пять или шесть магазинов одежды и торговых центров для всех демографических групп.