Джеймс Чейз – Ты будешь одинок в своей могиле (страница 39)

У ворот дома 235 я огляделся. Никого не было. Я отодвинул засов, толкнул створку и вошел в небольшой ухоженный садик, хорошо освещенный луной. Дом оказался в полтора этажа, с трубами над каждым крылом и шестью деревянными колоннами, которые поддерживали крышу веранды. На крыше виднелись три мансардных окошка. На веранду выходило четыре окна в пол, сквозь них пробивался свет.

«Похоже, Цезарь Миллз дома. Раз уж приехал, надо на него посмотреть», – решил я.

Я прошел по садовой дорожке к веранде и заглянул в ближайшее высокое окно.

Сразу было видно, что Миллз живет со вкусом. В комнате все было продумано для комфорта, на который не жалели денег. Китайские ковры на паркетном полу. Два больших мягких дивана, четыре кресла и еще софа. Ореховый стол с бутылками и стаканами у стены. Лампы с пергаментными абажурами лили мягкий свет на полированные полы и на ковры. Отличная комната, обставленная с большим вкусом. В такой комнате всякий поселится с удовольствием.

Цезарь Миллз сидел в кресле с сигаретой во рту. Он пил виски со льдом из высокого стакана. На нем был синий шелковый халат и белая шелковая пижама. На босых ногах – шлепанцы. Миллз читал журнал, и по его скучающему лицу было видно, что это занятие не доставляло ему большого удовольствия.

Стоит ли подождать? Очень хотелось забраться в дом и осмотреть его, но рисковать не следовало, тем более если в доме находится хозяин. Однако он, возможно, скоро отправится спать, рассудил я и решил подождать полчасика и посмотреть, что будет дальше.

Я нашел место в тени, уселся на край ограды большой клумбы с петуньями и стал ждать. С этой точки я отлично видел Миллза и все, что происходило в комнате, а Миллз меня не видел.

Прошло двадцать минут. Я знал точно, потому что все время поглядывал на часы: я мечтал поскорее поехать домой и завалиться спать. Не очень радостно было смотреть за Миллзом, отдыхающим в кресле в то время, как сам я сидел на камне. К тому же у меня болели голова и спина. Но меня вела интуиция, и я упорно шел за ней. Поэтому я ждал.

Спустя некоторое время Миллз отбросил журнал и встал.

Я надеялся, что он собрался закрыть дом на ночь, но вместо этого он подошел к бутылкам на ореховом столике и налил себе еще порцию. Когда я увидел, как виски льется в стакан, у меня дыхание перехватило от зависти. Было жарко, я устал, и мне как раз не хватало глотка этого напитка.

Миллз снова уселся в кресло и склонил голову набок, словно прислушиваясь. Я тоже стал слушать.

Тишину ночи нарушил шум мотора: кто-то подъехал. Миллз поставил стакан, подошел к большому зеркалу над камином, оглядел себя и замер в ожидании.

Машина остановилась около садовых ворот, хлопнула дверца, скрипнул засов.

Я вскочил и отступил в самую глубокую тень, которую отбрасывал дом. Ворота отворились, послышался шорох шагов по дорожке. Быстрые, легкие шаги: это определенно была женщина.

Я ждал, прижавшись к стене и вглядываясь из темноты в ярко освещенную часть сада. Женщина направлялась к дому. На ней были коричневые хлопковые слаксы и яблочно-зеленая спортивная рубашка навыпуск. Голова непокрытая, в руке сумочка в тон слаксам.

Она прошла так близко от меня, что я уловил запах ее духов. Лунный свет осветил ее острый профиль. На губах играла невеселая усмешка.

Она быстро проследовала через веранду в комнату. Когда она оказалась вне поля зрения, я вынул платок и вытер лицо и руки. Усталость как будто смыло волной. Голова больше не болела. Я был очень доволен собой. Как приятно, когда слушаешь интуицию и оказываешься прав.

Девушка в коричневых хлопковых слаксах и яблочно-зеленой спортивной рубашке была, разумеется, Натали Серф.

Стояла тишина. Где-то в отдалении можно было расслышать звук океанского прибоя, бьющегося о скалы Восточного пляжа. Этот отдаленный звук, не громче шепота, хорошо различался в окружающей тишине.

Прячась в тени и ожидая, что же произойдет дальше, я пытался вспомнить информацию, которую сообщила мне Паула насчет Натали Серф. Два года назад девушка вместе с матерью попала в автомобильную аварию. Мать Натали погибла, а сама она осталась калекой.

Ее лечили и наблюдали все сколько-нибудь стоящие доктора в округе, но никто не сумел помочь. Серф выбросил сотни тысяч долларов, однако Натали так и не смогла встать на ноги.

Похоже, медицинская наука проглядела главного чудотворца – Цезаря Миллза. То, перед чем оказались бессильны лучшие медики в стране, преодолел он: Натали прекрасно двигалась и, наверное, могла бы принять участие в спортивных соревнованиях по быстрой ходьбе.

Я услышал, как трутень произнес своим скрипучим голосом:

– А ты не сказала, что приедешь. Я тебя не ждал. Почему ты не позвонила?

Пока он говорил, я пододвинулся к окошку поближе, чтобы заглянуть в комнату.

Миллз стоял в дверном проеме, он только что вошел. Лицо недовольное, взгляд напряженный.

– Я что, потревожила тебя? – вежливо поинтересовалась Натали.

Она сидела на подлокотнике одного из мягких диванов, сложив тонкие ручки на сумочке. Лицо у нее было встревоженное.

– Я собирался спать.

– Вот как? Но ведь еще рано. Ты поэтому такой мрачный?

Он вошел в комнату и затворил за собой дверь.

– Дело не в этом. Мне не нравится, когда ты вторгаешься сюда вот так. Может, у меня гость какой-нибудь или еще кто.

Он взял оставленный на столе стакан. Натали наблюдала за ним. Лицо у нее сделалось безразличным, как у манекена в витрине.

– Значит, мне надо спрашивать разрешения, чтобы приехать в собственный дом? – тихо спросила она. Слова были враждебные, но тон вопроса такой, будто она и правда просила разрешения. – В следующий раз буду знать.

Миллзу эта реплика не понравилась, но он ничего не ответил, а снова уселся в кресло.

Повисла долгая, очень долгая пауза.

– Выпить не предложишь? – спросила Натали весело.

Миллз даже не взглянул на нее.

– Это твой дом. Твои напитки. Пей на здоровье.

Девушка встала и подошла к столику. Наполнила стакан на три дюйма, бросила в него кубик льда. Ее узкая спина оставалась прямой, руки не тряслись, но зато дрожали губы.

– В чем дело, Цезарь? – спросила она, не поворачиваясь к нему.

Натали по-прежнему старалась сохранять легкий и непринужденный тон, но получалось неубедительно.

– Как долго это будет продолжаться? – спросил он в ответ.

Она быстро обернулась:

– Что будет продолжаться?

– Ты знаешь что… – Он обвел комнату широким жестом. – Как долго я буду торчать у ворот, изображая лакея? Как долго буду пробираться тайком в твою спальню, избегая Франклина, который знает, что происходит на самом деле, но прикидывается, что не знает?

– Но как же быть? – спросила она хмуро.

– Можем пожениться. Сколько раз повторять? Можем жить тут. У тебя есть собственные деньги. Серф не сумеет их отобрать.

Миллз осушил стакан и резким движением поставил его на каминную полку.

– Можем пожениться, – повторил он.

– Нет, не можем.

– Можем! Скажи отцу правду. Ему же все равно. Может, он и переживал поначалу, сразу после аварии, но не теперь. А я живу так целых два года и не могу к этому привыкнуть. В общем, не обманывай себя: твоему отцу нет до нас дела, понимаешь?

– Нет, есть, – резко возразила она.

Миллз встал и, засунув руки в карманы халата и склонив голову чуть набок, оглядел ее с чуть заметной усмешкой на бледных губах.

– А я тебе говорю: нет.

Они говорили негромко, но чувствовалось напряжение: и Миллз, и Натали сдерживались, потому что, по-видимому, привыкли не давать выхода своим темпераментам. Обоим было что терять, и оба не хотели, чтобы ситуация вышла из-под контроля.

– И я объясню почему, – продолжал Миллз. – Посмотри, как он с тобой обращается. Как часто он заходит тебя навестить? Дважды в день. – Миллз смолк и, сделав нетерпеливый жест, сказал: – Я знаю, что ты думаешь.

– И что же?

– Ты думаешь: он заходит к тебе дважды в день, потому что больше не может выдержать. У тебя есть нелепая идея: его будто бы мучит совесть. Ты думаешь, что каждый раз, когда он приходит к тебе в комнату и видит тебя в инвалидном кресле или в постели, да еще с этим обиженным выражением – «все меня бросили», – какое ты умеешь напускать на свое стервозное личико… ты думаешь, что это колет его прямо в сердце. Так ведь?

– К чему эти грубости? – спросила Натали, и я увидел, как сжались кулачки у нее за спиной.

– Так ты думаешь? – повторил Миллз.

– Да! Я знаю, что его мучит совесть! – крикнула она вдруг громко и резко. – Знаю, что у него нет сил меня видеть, и я очень этому рада. Слышишь? Рада!

– Пора тебе перестать обманывать саму себя, – заметил Миллз тоном ниже. Он вел себя очень самоуверенно. – Пора посмотреть в лицо жизни, детка. Ты перестала для него что-либо значить, как только он женился на своей блондинке.

– Не надо об этом говорить! – вскрикнула она. – Хватит, Цезарь! И не называй меня деткой. Это вульгарно и невыносимо!

– Если мы не поговорим об этом сейчас, то мы больше вообще ни о чем говорить не будем, – сказал он.