Джеймс Чейз – Положите ее среди лилий (страница 27)

Я догадался – хотя никто мне этого не говорил, – что нахожусь в больнице, и попытался вспомнить, не сбила ли меня машина, однако мозг работал плохо. Я не мог сосредоточиться и то и дело переключал внимание на человека с кровати напротив. Мне хотелось узнать, почему же тот держит книгу неправильно, ведь она и без того трудная, чтобы дополнительно усложнять ее чтение.

Сосед по палате был молод, примерно двадцати четырех лет. У него были густые светлые волосы, длинные и шелковистые, а глубоко посаженные глаза из-за тени, падавшей на лицо от лампы, вовсе казались двумя темными провалами.

Внезапно я понял, что он тоже рассматривает меня, хотя и делает вид, будто читает: он то и дело украдкой поглядывал на меня, неспешно переворачивая страницы и сосредоточенно хмурясь.

– Вам будет удобнее читать, если вы перевернете книгу, – сказал я и удивился собственному голосу, прозвучавшему откуда-то издалека, словно я говорю из соседней комнаты.

Он поднял глаза и улыбнулся. Симпатичный молодой человек, типичный студент колледжа, который гораздо лучше управляется с бейсбольной битой, чем с учебником.

– Я всегда читаю книги именно так, – пояснил он, голос у него оказался неожиданно высоким. – Так гораздо веселее и очень просто, когда привыкнешь, хотя требуется большая практика.

Он отложил книгу.

– Ну, как вы себя чувствуете, мистер Сибрайт? Боюсь, вам здорово досталось. Как ваша голова?

Очень странно, но стоило ему об этом сказать, как я почувствовал, что голова у меня раскалывается и на виске пульсирует артерия.

– Болит, – признался я. – А это больница?

– Ну, не совсем больница. Насколько я понимаю, это называется клиникой.

– Что вы хотите этим сказать? Клиникой называют заведения для душевнобольных.

Он улыбнулся и кивнул своей белокурой головой:

– Это и есть клиника для душевнобольных.

Я зажмурился. Думать было трудно, но я сделал усилие. Мне потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить посвист опускающейся дубинки, человека в красной майке и истошный, полный ужаса крик Морин. Клиника. Я ощутил, как от этой мысли по спине, как паучки, пробежали мурашки. Клиника!

Я вскочил. Что-то удерживало мое левое запястье, притягивая к кровати. Я повернулся, чтобы посмотреть: на запястье был браслет блестящих никелированных наручников, с резиновой прокладкой. Другой браслет был защелкнут на бортике кровати.

Блондин наблюдал за мной с некоторым интересом.

– Они считают, что для нашей безопасности лучше нас приковать, – пояснил он. – Глупо, конечно, но я не сомневаюсь, что они хотят как лучше.

– Да, – согласился я и лег обратно, снова ощутив на спине паучьи лапки. – Кто руководит этим местом?

– Ну как же, доктор Зальцер, разумеется. Разве вы с ним еще не встречались? Он просто очарователен. Вам он понравится. Он всем нравится.

Тут я вспомнил, как человек в алой майке пообещал запрятать меня туда, где никто и никогда не найдет. Сумасшедший дом, конечно же, отличное, надежное укрытие. Но ведь клиника Зальцера не для душевнобольных. Его заведение предназначено для тех, кто страдает от переедания, так говорила медсестра Герни.

– Но мне казалось, у доктора Зальцера что-то вроде клиники с уклоном в натуропатию, – произнес я осторожно. – А вовсе не дурдом.

– Так и есть, однако имеется отдельный корпус для психических, – пояснил блондин и прошагал двумя пальцами по краю ночного столика. – Обычно об этом не упоминают вслух. – Его пальцы прошлись в обратном направлении. – Родственникам куда приятнее говорить, что вы проходите оздоровительный курс, чем то, что вас заперли в палату с мягкими стенами.

– А у нас такая? – спросил я.

– О да. Стены здесь чем-то обиты. С виду не скажешь, но попробуйте ударить кулаком. Это довольно забавно.

Он свесился с кровати и ударил в стену. Удар оказался беззвучным.

– Мне кажется, это резина. Кстати, меня зовут Дункан Хоппер. Возможно, вы слышали о моем отце Дуайте Хоппере.

Насколько я помнил, Дуайт Хоппер был крупным торговцем на рынке картин, занимался маслом и темперой. Я и не знал, что у него есть сын.

– А я Маллой, – представился я. – Виктор Маллой.

Он склонил голову набок и внимательно посмотрел на меня.

– Как?

– Маллой.

– Вы уверены? – Теперь он улыбался с хитрецой. – Мне сказали, что вы Эдмунд Сибрайт.

– Нет, Маллой, – сказал я, снова ощутив мурашки на спине.

– Ясно. – Он опять начал вышагивать пальцами по краю ночного столика. Кажется, ему это нравилось. – Но вы не станете возражать, если я буду называть вас Сибрайтом? Блэнд зовет вас Сибрайтом. Доктор Зальцер зовет вас Сибрайтом. В ваших бумагах значится это имя. Я знаю, потому что уговорил Блэнда показать мне их. Там написано, что у вас маниакально-депрессивной психоз. Вы знаете об этом?

Во рту у меня внезапно пересохло.

– У меня… что?

– Маниакально-депрессивный психоз. Осмелюсь предположить, это просто чепуха.

– Именно чепуха. – Я понял, что мне все труднее говорить и думать спокойно.

– Как я рад. С депрессивными так скучно. Мне вы таким не показались, и я так и сказал Блэнду. Но Блэнд такой глупый, совершенно необразованный человек. Он никогда не слушает того, что я ему говорю. Боюсь, он вам не понравится. Он утверждает, будто я параноик, но это-то полная чушь. Мы как раз сегодня утром ужасно спорили по этому поводу, и он принес мне эту книгу. Тут сказано о паранойе. На самом деле, довольно интересно. Только у меня нет ни единого симптома. Зато здесь имеется весьма любопытная глава о маниакально-депрессивном психозе. – Он прошагал пальцами по краю столика, прежде чем продолжить: – У вас бывают галлюцинации?

Я сказал, что галлюцинаций у меня нет.

– Как я рад. – Он, кажется, был искренне доволен. – Однако же странно, что вы считаете, будто вас зовут Маллой, правда? Или вы так не считаете?

Я проговорил очень отчетливо и медленно:

– Ничего странного в этом нет, потому что моя фамилия Маллой.

– Понятно. – Он потянулся за книгой и принялся листать страницы. – В таком случае, если вы не Эдмунд Сибрайт, почему вы здесь?

– Это длинная история, – сказал я, и мне вдруг показалось жизненно важным, чтобы этот блондин мне поверил. Если он не поверит, тогда никто вообще не поверит. – Я в некотором роде частный детектив и занимаюсь одним делом. Я выяснил, что доктор Зальцер имеет отношение к смерти Эвдоры Дрю. Все это слишком запутано, чтобы сразу объяснить. В общем, я вышел на след преступников, и меня похитили.

Не знаю, как мне удалось выговорить последние слова. Это звучало кошмарно, но я не смог бы сформулировать иначе, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Крохотная искра паники начала разгораться во мне, когда я увидел на лице Хоппера вежливое недоверие.

– Доктор Зальцер? – переспросил он, очаровательно мне улыбаясь. – Убийца? Как интересно. А вы, значит, детектив? Я правильно понял?

– Послушайте, – начал я, силясь сесть на кровати. – Я догадываюсь, о чем вы думаете. Вам кажется, что я сумасшедший, верно?

– Конечно нет, мистер Сибрайт, – ответил он ласково. – Ничего подобного я не думаю. Я знаю, что вы не совсем здоровы, но не сумасшедший – совершенно точно, вне всяких сомнений.

Я облизнул пересохшие губы.

– Вы в этом уверены?

– Разумеется.

Но по хитроватому, веселому блеску в его глубоко посаженных глазах я видел, что он лжет.

Хоппер сказал мне, что около девяти придет Блэнд и погасит свет.

– Примерно через пять минут, – уточнил он, сверившись с наручными часами. – Блэнд разрешил мне оставить часы, потому что я обеспечиваю его сотней сигарет в неделю. Отец присылает их для меня, но мне, разумеется, не разрешают курить. Кажется, они опасаются, что я могу поджечь постель. – Он засмеялся, продемонстрировав мелкие и ровные белые зубы. – Нелепость, конечно же, но я полагаю, они все делают из лучших побуждений.

Прикрывшись простыней, я пытался высвободить руку из наручника. Если удастся освободиться, говорил я себе, ничто, даже пулемет, не удержит меня в этом заведении. Однако браслет был подогнан по размеру моего запястья, и избавиться от него можно было либо отрубив мне руку, либо с помощью ключа.

– Какой сегодня день? – спросил я вдруг.

Хоппер открыл ящик ночного столика и сверился с ежедневником.

– Сегодня двадцать девятое июля. А вы не ведете ежедневник? Я веду. Завтра у меня годовщина. Три года здесь.

Но я его не слушал. Мне пришлось долго и старательно соображать, прежде чем я вспомнил, что Морин отвезла меня к себе двадцать четвертого июля. Пять дней! Паула и Керман наверняка меня ищут. Догадаются ли они заглянуть сюда? Даже если им придет на ум, что я здесь, как они меня отсюда вытащат? Зальцера прикрывает Брендон, а Брендон и слушать Кермана не станет.

Если бы Шеррил – а человек в красной майке, конечно, был именно Шеррил – сомневался в надежности этого места, он давно уже пристрелил бы меня и сбросил в море. Кстати, почему он так не сделал? Может, убийство ему претит? Стивенса ведь не убивали. Его смерть была несчастным случаем. Однако Зальцер перед убийством не остановился, если только Двон не переусердствовал сам, выполняя его приказ. Наверное, даже лучше быть убитым, чем запертым в камере с мягкими стенами до конца своих дней.

Соберись уже, Маллой, велел я себе. Хватит ныть! Ну ладно, надавали тебе по башке и, судя по ощущениям, вкатили лошадиную дозу какого-то наркотика, однако это не повод съезжать с катушек. Паула и Керман вытащат тебя отсюда. Держись и не падай духом, пока они не придут.