Джеймс Чейз – Положите ее среди лилий (страница 25)

Я потянулся за сигаретой.

– Кажется, мы договорились, что не стоит верить всему, что говорят, – сказал я, наклоняясь к ней, чтобы предложить сигарету.

Она взяла, поэтому мне пришлось вытащить еще одну. Я помог ей прикурить, и вид горящей спички отозвался в моей голове еще одним приступом боли, что не улучшило моего настроения.

– Возможно, это предложение, – сказала она, откидываясь на спинку дивана и выпуская дым в потолок. – Сколько?

– А что вы пытаетесь купить?

Она посмотрела на сигарету так, словно видела ее в первый раз, а затем сказала, не поднимая на меня глаз:

– Я не хочу неприятностей. А вы создаете только неприятности. Я могу заплатить, чтобы вы остановились.

– И сколько же?

Тут она взглянула на меня:

– Знаете, вы меня очень разочаровываете. Вы точно такой же, как и все остальные гнусные мелкие шантажисты.

– Ну, вам-то, конечно, о них все известно.

– Именно мне о них все известно. И когда я скажу вам, сколько вы, по-моему, стоите, вы наверняка рассмеетесь точно так же, как смеются они, и поднимете ставку. Так что сами назовите, сколько вы стоите, и дайте мне возможность посмеяться.

Мне внезапно расхотелось продолжать этот разговор. Может, голова слишком сильно болела, может, Морин Кросби показалась мне настолько привлекательной, что выглядеть в ее глазах негодяем у меня не было никакого желания. И я сказал:

– Ладно, давайте прекратим. Это была шутка. Меня нельзя купить. Но не исключено, что меня можно переубедить. Почему вы считаете, что от меня только неприятности? Объясните. Если это так, я могу взять свою лопатку и пойти копать где-нибудь еще.

Она изучала меня секунд десять, задумчиво, молча, с некоторым сомнением.

– Нельзя шутить такими вещами, – сказала она серьезно. – Вы можете меня рассердить. А мне бы не хотелось испытывать к вам неприязнь без веской причины.

Я раскинулся в кресле и закрыл глаза.

– Прекрасно. Вы говорите все это, чтобы потянуть время, или действительно так думаете?

– Меня предупреждали, что у вас грубые манеры и вы знаете подход к женщинам. Насчет грубых манер все верно.

Я открыл глаза, чтобы посмотреть на нее.

– Насчет женщин все тоже в порядке, только не торопите меня.

Тут зазвонил телефон, заставив нас обоих вздрогнуть. Аппарат стоял рядом со мной, и когда я потянулся к трубке, мисс Кросби сунула руку в сумочку и извлекла автоматический пистолет 25-го калибра. Маленькое дуло уткнулось мне в висок.

– Сидите на месте, – приказала она, и от выражения ее глаз я похолодел. – Не трогайте телефон!

Мы так и сидели, а телефон все звонил и звонил. Пронзительный звук бил по нервам, отдавался от молчаливых стен комнаты, проникал сквозь закрытое французское окно и растворялся где-то в море.

– И что это значит? – спросил я, медленно отклоняясь назад.

Мне совсем не нравилось прикосновение пистолета к лицу.

– Заткнитесь! – В ее голосе послышались сиплые нотки. – Сидите смирно!

Наконец телефон устал звонить и затих. Она поднялась.

– Идемте, надо отсюда убираться. – И она снова пригрозила мне пистолетом.

– Куда отправимся? – спросил я, не двигаясь.

– Подальше от телефонов. Пошевеливайтесь, если не хотите, чтобы я прострелила вам ногу.

Однако вовсе не опасение получить пулю в ногу заставило меня пойти с ней, а простое любопытство. Меня страшно заинтересовало происходящее, потому что она внезапно испугалась. Я видел этот страх в ее глазах так же отчетливо, как маленькую ложбинку на ее груди.

Когда мы спускались по ступеням к машине, припаркованной прямо у моих ворот, телефон снова зазвонил.

Это был шикарный черный «роллс-ройс», его мощь и скорость были просто потрясающие. Однако не чувствовалось ни качки, ни тряски, ни шума мотора – ничего, что передавало бы ощущение скорости. Лишь удары ветра о гладкую крышу да размытая черная клякса ночной темноты, бесшумно проносящейся мимо, говорили мне, что стрелка спидометра, достигшая отметки девяносто, не лжет.

Я сидел рядом с Морин Кросби в мягком удобном кресле, как в невесомости, уставившись на слепящее пятно света, бежавшее по дороге впереди нас, словно испуганный призрак.

Она пронеслась по Оркид-бульвару, проложив себе путь в потоке машин настойчивыми и наглыми звуками клаксона. Она обгоняла других водителей, выезжая на встречную полосу, проскальзывала в стремительно сужавшиеся просветы между автомобилями, и от лобового столкновения ее зачастую отделяло расстояние, равное слою краски на бампере. Она вырвалась на широкую темную Монте-Верде-авеню, а оттуда на дорогу, ведущую на Сан-Диего. И только оказавшись на шестиполосном шоссе, она понеслась вперед по-настоящему, оставляя далеко позади все, что двигалось по дороге, беззвучно пролетая мимо и, должно быть, заставляя других водителей вздрагивать от ужаса.

Я понятия не имел, куда мы едем, но, когда начал что-то говорить, она резко оборвала меня:

– Помолчите! Я хочу подумать.

И я отдался этой безумной гонке в темноте, восхищаясь тем, как она управляет машиной, раскинувшись на шикарном сиденье и надеясь, что мы ни во что не врежемся.

Шоссе на Сан-Диего проходит через ровную пустыню песчаных дюн и кустарника, затем внезапно выворачивает прямо к океану, после чего снова устремляется в пустыню. Когда мы оказались у океана, Морин не поехала дальше по шоссе, а сбросила скорость до банальных шестидесяти миль в час и свернула на узкую дорогу, тянувшуюся вдоль берега. Дорога начала резко уходить вверх, а море осталось внизу, мы же продолжали форсировать холм, пока не оказались на самой его вершине. Все это время автомобиль замедлял скорость и теперь выдавал жалкие тридцать миль. После той бешеной езды мне казалось, что мы почти не двигаемся. В ослепительном свете фар мелькнула табличка «Частная собственность. Проезд и проход запрещен» у начала другой узкой дорожки, обсаженной по обеим сторонам высокими кустарниками. Мисс Кросби свернула туда, и машина вошла в колею, словно рука в перчатку. Мы миновали несколько поворотов и крутых виражей, направляясь, как мне казалось, в никуда.

Спустя несколько минут она сбросила скорость и остановилась у двенадцатифутовых ворот, обмотанных колючей проволокой. Она трижды нажала на клаксон: короткие, резкие гудки эхом разнеслись в неподвижном воздухе. Их отзвуки еще были слышны, когда ворота распахнулись как будто сами собой.

– Очень хитро, – заметил я.

Она ничего не ответила и не посмотрела на меня, а проехала дальше, а я, оглянувшись назад, увидел, что створки ворот сомкнулись. Я вдруг подумал, а не похитили ли меня так же, как похитили медсестру Герни. Может быть, виной тому был выпитый скотч, но на самом деле это предположение меня не взволновало. Я чувствовал лишь, что было бы здорово немного поспать. Часы на приборной доске показывали без двух минут полночь: обычно в это время я ложусь в постель.

Затем дорога внезапно начала расширяться до размеров обычной проезжей части, и мы миновали еще одни двенадцатифутовые ворота, стоявшие распахнутыми. Снова оглянувшись назад, я увидел, как они сомкнулись за нами, закрытые чьей-то невидимой рукой.

В свете фар появился деревянный шале, весь утопающий в цветущих кустах и тунговых деревьях. В окнах первого этажа горел свет. Электрический фонарь ярко освещал ступени, ведущие к входной двери. Мисс Кросби подъехала, открыла дверцу автомобиля и вышла. Я вылезал медленно. В лунном свете передо мной раскинулся террасный сад, разбитый на вершине утеса. В самом низу, довольно далеко, я разглядел просторный бассейн. Море создавало мягкий звуковой фон, переливаясь вдалеке. В жарком ночном воздухе в изобилии разливались ароматы цветов.

– И все это ваше? – спросил я.

Мисс Кросби стояла рядом со мной, макушкой она доставала мне до плеча.

– Да. – Выдержав паузу, она добавила: – Я прошу прощения за пистолет, но мне нужно было доставить вас сюда как можно быстрее.

– Я поехал бы и без пистолета.

– Но тогда вы сняли бы трубку. А было крайне важно, чтобы вы не отвечали на этот звонок.

– Послушайте, у меня болит голова, я устал. Меня пинали ногами в горло, и, каким бы крепким я ни был, меня все же пинали ногами в горло. Все, о чем я вас прошу, – не надо загадок. Объясните, зачем вы привезли меня сюда? Почему было так важно, чтобы я не отвечал на тот звонок, и чего вы хотите от меня?

– Конечно. Может, войдем? Я принесу вам выпить.

Мы поднялись по ступеням. Дверь была открыта, и мы вошли в холл, а затем, через арку, – в просторную гостиную, протянувшуюся на весь этаж. Здесь было все, что ожидаешь увидеть у миллионерши. Денег не жалели. В интерьере преобладали бежевый и пурпурный, комната была эффектной, но не вульгарной. Не в моем вкусе, но, с другой стороны, у меня весьма примитивные представления.

– Давайте сядем на веранде, – предложила она. – Проходите. А я принесу напитки.

– Вы здесь одна живете?

– Если не считать работницы. Но она нас не побеспокоит.

Я вышел на веранду. Там висели громадные качели, длиной чуть ли не десять футов, предназначенные специально для того, чтобы сидеть на них и восхищаться видом, а вид заслуживал восхищения. Я опустился на мягкие кожаные подушки и принялся смотреть на далекое море. Все время, пока мы ехали, я гадал, чего же она хочет от меня. И до сих пор гадал.

Она вышла спустя несколько минут, толкая перед собой столик на колесах, где были бутылки, стаканы и ведерко со льдом. Она присела на другой край качелей. Нас разделяло восемь футов кожаного сиденья.