Джеймс Блэйлок – Подземелья Лондона (страница 2)
За спиной Бомонта осталось каменное пристанище, которое его отец много лет назад покрыл крышей из соломы и хвороста, хорошо сохранившейся в сухом воздухе этой части нижнего мира. Само строение — отец называл его просто хижиной — было сложено из каменных блоков в какие-то незапамятные времена. Несколько минут назад при свете лампы оно выглядело довольно жизнерадостно. Бомонт держал в хижине изрядный запас лампового масла, а также еды — вяленого мяса, солонины, сушеного гороха. Иногда ему удавалось подстрелить дикую свинью, хотя хранить под землей свежее мясо было рискованно. Тушу приходилось разделывать и выносить наверх, чтобы не приманить из тьмы нежеланных гостей. Мальчиком Бомонт видел недалеко от этого места самого левиафана — гигантскую рептилию длиной в четыре фатома[2] с пастью, полной клыков размером с зубья бороны.
Нынче Бомонт припрятал под камнями в хижине свое завернутое в промасленную ткань ружье — наверху держать его было негде, да и причин тащить с собой не нашлось, — а заодно и несколько факелов.
Земля, простиравшаяся вокруг, мерцала бледно-зеленым свечением, напоминавшим Бомонту мотыльков, порхающих вокруг газовых фонарей ночью на лондонских улицах, — «жабий свет», как назвал это отец, когда впервые позволил Бомонту сопровождать себя в нижний мир. «Жабы» на самом деле были грибами, выраставшими иногда до огромных размеров — выше взрослого человека и, конечно, Бомонта, который родился карликом. Впрочем, такие монстры встречались только на самых глубоких уровнях подземного мира. Старые высохшие жабы отлично горели, давая достаточно тепла, чтобы согреться и состряпать еды.
Живые жабы мерцали внутренним светом — поярче в тех редких случаях, когда только что разжились свежим мясом, тускло и слабо, когда им приходилось довольствоваться грязью с полов пещер. Поля некрупных жаб росли на отмелях подземных прудов, где Бомонт иногда промышлял. Там они светились ярче всего, поскольку дополняли свой рацион безглазыми пещерными рыбами, кишевшими в низинах. Когда Бомонт был ребенком, отец рассказывал ему, что жабы — непослушные малыши, которых эльфы заколдовали в полночь. Но Бомонту не было дела до эльфов. Он не встречал ни одного — ни в нижнем мире, ни в верхнем, — а в то, чего не видел своими глазами, не считал нужным верить.
Через час хорошего хода он вышел на яркую поляну жаб, где смог свериться с карманными часами, которые позаимствовал у пожилого джентльмена на рынке Боро. Наверху было восемь часов утра. Темнота и безмолвие, которые Бомонт сносил уже трое суток, утомили его. Неподалеку он заприметил пруд, мерцавший жабьим светом. Сверху из тьмы туда ниспадал, вспенивая гладь воды и разгоняя мелкие круги, окутанный брызгами водопад. Несмотря на усталость Бомонт прошел по покрытому тиной берегу, чтобы заглянуть вглубь — немного порыбачить, как он называл это про себя, хотя речь шла вовсе не о рыбе.
Он, как и его отец, всегда был удачлив в поиске брошенных сокровищ, вынесенных подземными реками и стоками из верхнего мира. Бомонту попадалось множество золотых и серебряных колец, в том числе с драгоценными камнями, и монеты всех видов, включая кроны, полукроны и золотые гинеи, которые теперь хранились в кожаном мешке, спрятанном для надежности в хижине под плитами пола.
Достав факел, Бомонт поворошил камни на дне пруда его рукоятью и обнаружил оплавленный ком монет величиной с большой апельсин. Заступил в воду, выудил находку и сразу вернулся, стряхнув воду с промасленных сапог. Нагнувшись над краем пруда, разбил комок об скалу, промыл упавшие на дно пруда монеты от тины и мусора и, осторожно собирая их, попутно подсчитал: сто сорок два испанских дублона. Что-то необычное и странное было в том, как они попали сюда — как, верно, и в том, что собрало их вместе. Но они точно предназначались Бомонту и никому больше — он знал это, потому что нашел их.
Припрятав монеты, карлик отправился дальше, поднимаясь все выше и выше по болотистой звериной тропе, утоптанной дикими свиньями, среди которых, если судить по следам копыт, встречались здоровенные особи. Впрочем, следы были старыми. Они ничего не значили. К тому же свиньи шумные и вонючие, и врасплох человека им не застать.
Бомонт прокручивал в голове эту мысль, когда на глаза ему попался полузатоптанный острыми копытами отпечаток сапога. Сбитый с толку карлик остановился. Ему редко доводилось видеть что-либо подобное, тем более так глубоко внизу, если только это не был отпечаток его собственной обуви — но тут не тот случай. Он попытался вспомнить, как давно пользовался именно этим путем… Кажется, года два как. Бомонт медленно двинулся вперед, вглядываясь в землю, пока не нашел след носка сапога, почти неразличимый в тусклом свете, поскольку ближайшее скопление жаб находилось далеко впереди. Однако ему нужно было удостовериться в том, чего он боялся до трясучки, до бешеного сердцебиения — реакция собственного организма поразила карлика, — поэтому, скинув плащ с капюшоном, он вытащил факел, зажег спичкой-люцифером[3] конец, выдержанный в пчелином воске, и прикрыл глаза от яркого огня.
Неглубокий отпечаток ясно виднелся в свете факела — подошва, подкованная так, что гвозди отмечали пять внешних лучей пентаграммы и пять точек пересечения. Затушив факел в мелком прудике, Бомонт тронулся в путь — тихо, как только мог, обуреваемый страстным желанием как можно скорее добраться до поверхности, не столкнувшись с тем, чей сапог оставил свой след в грязи. Не стоит под землей встречаться с мертвецами!
За поворотом тропы Бомонт остановился при виде человеческого тела, покоившегося на огромной куче судорожно мерцавших жаб. Плоть и волосы несчастного светились бледной зеленью, правая кисть и предплечье глубоко ушли в бледную губчатую ткань. Широкая шапка гриба сползла ему на лоб, но остальная часть лица оставалась свободной и должна была оставаться такой, поскольку жабам требовались живые жертвы.
Бомонту доводилось видеть в таком положении свиней — раненые животные забредали в жабью поросль и попадали в плен, порабощенные на годы, а возможно, и навечно. Было видно, как грудь мужчины медленно вздымается, когда легкие втягивают воздух. Часовая цепочка, перепачканная черно-зелеными выделениям грибов, все еще держалась в кармане жилета, но там, где она была закреплена чем-то вроде булавки с рубином, который в неверном свете казался скорее черным, чем красным, ткань уже прогнила. В ярде от пленника грибов валялся тот самый выдавший его сапог с пентаграммой из гвоздей на подошве.
Спал ли человек? Или это была нескончаемая полужизнь-полусмерть, похожая на сон? Бомонту подумалось, что, наверное, было бы милосерднее прекратить страдания несчастного, хотя сам он и не задолжал этому человеку добра. И все же убивать людей — даже тех, что почти мертвы, — было не в натуре Бомонта. Но вот оставлять полутрупу во владение часы и цепочку нет никакого смысла. Бомонт подошел поближе и, подсунув рукоять факела под цепочку, осторожными круговыми движениями намотал ту вокруг палки, вытягивая часы из кармана.
— Отец Время обитает наверху, ваша милость, — пробормотал он. — А тут, внизу, у него нет власти, — и с этими словами карлик дернул кончик вверх и в сторону, извлекая часы из жилетного кармана и отрывая цепочку от жилета.
В этот самый миг веки пленника грибов задрожали и его глаза, раскрывшиеся неестественно широко, засияли зеленым светом. Ужас был в них, но, хвала Господу, ни малейшего намека на узнавание.
I
МИСТЕР ТРЕДУЭЛЛ И МИСТЕР СНИПС
— Всего-навсего две карты, мистер Льюис? К тому же весьма приблизительные карты, должен вам сказать. Их чертил кто-то с довольно скромными познаниями о нижнем мире. Скудное предложение, сэр, которое едва ли стоит нашего времени.
Человек, говоривший это, мистер Тредуэлл, сохранял на лице улыбку — выражение, привычное для него; казалось, он постоянно пребывал в приподнятом настроении. Крупный, с подстриженной седой бородой, одетый в коричневый твид, он выглядел очень уютно. Тон его голоса был добродушным и непринужденным, хотя не слишком успокаивал мистера Льюиса. Мистер Льюис, невысокий бледный человек с личиком хорька и туберкулезным покашливанием, вообще редко чувствовал себя спокойно, но так неуютно, как сейчас, — никогда прежде. В поведении мистера Тредуэлла не было никакой натянутости, и оттого мистеру Льюису никак не удавалось раскусить его.
— Как видите, — продолжал мистер Тредуэлл, — я взял сегодня с собой одного из своих соратников. Можете называть его мистер Снипс[4] — а можете не называть, если вам так удобнее. Вообще-то люди называли его и худшими словами.
Мистер Снипс явно не усматривал в этой шутке ничего забавного, судя по тому, как утомленно он поглядел в сторону арки Адмиралтейства. Волосы мистера Снипса сильно отступили в сторону затылка, и потому он носил неумело приклеенный маленький тупей[5], что сейчас, на свежеющем ветру, было особенно очевидно. На ком-то другом это смотрелось бы комично.
Они сидели втроем на железных стульях вокруг небольшого столика перед «Кофейней Бейтса» на Спринг-Гарденс — среди бывших садов, от которых осталось пространство с островками зелени и случайными чахлыми деревцами. День был прохладный, осенние листья, прежде чем взмыть в воздух и, кружась, унестись прочь, наперегонки неслись по тротуару. Позади высилось столичное Бюро общественных работ со своим палладианским фасадом, перед которым сновали люди, входившие и выходившие сквозь высокие двери, частично скрытые вычурным портиком. Мистер Льюис, работавший в Бюро, переводил взгляд с одного собеседника на другого, и на его лице медленно проступало отчаяние. Пауза тянулась и тянулась.