Джеймс Блэйлок – Глаз идола (страница 9)

Позднее Сент-Ив и Хасбро тихонько пробрались обратно, избавившись от пресловутого corpus delecti[16] в приемной местного вивисектора. Я тем временем усердно заливал врата страха потоками испанского хереса, но оставался трезв как стеклышко, к вящему своему смятению. Может показаться, затея с выпивкой шла вразрез со всякими доводами благоразумия; в конце концов, сюда оказалось замешано мертвое тело или некое его подобие, — но профессор видел вещи в несколько ином свете. Лэнгдон Сент-Ив всегда обладал уникальным зрением вполне мирского толка, но всё же отличным в своем спектре от границ, различимых заурядными обывателями. — если вы понимаете, о чем я толкую. Несомненно, подобные длины световых волн доступны взглядам лишь крайне одаренных людей. Так вот, профессор лично заверил меня, что при условии бдительности новые вылазки свинорылых шалопаев нам будут не страшны и мы шутя протянем ночь, чтобы встретить утро в добром здравии. Представьте на миг, как же согрело мою душу это простое замечание!

Итак, мы устроили ночное бдение: Хасбро со своим слоновьим карабином взялся прочесать окрестные владения, пока Сент-Ив нес дозор в доме — сперва у одного окна, затем у другого. Я, в свою очередь, не спускал глаз с камина, охраняя дымовую трубу и бутыль хереса на тот случай, если копытные рискнут пробраться в дом сверху. Ревущее пламя, как меня уверяли, разгоняет даже самые устрашающие порожденья тьмы; клянусь Богом, я без устали подкидывал в огонь дровишки. И то, что мне довелось услышать за эту долгую ночь, лишь укрепило во мне желание не выпускать стакан из руки. В частности, мне стало известно, что свиноморды с копытами вместо пят — не люди вовсе (о чем я уже начал подозревать), а существа, поставившие себе целью не допустить осуществления нашей космической миссии. По всему выходило, что пришельцы, эти самые цитронцы (а Бёрдлип и старший из Кракенов нарекли их родную планету Цитроной, углядев на ее поверхности обширные насаждения мандариновых деревьев), просачиваются к нам на Землю сквозь то, что Бёрдлип и Сент-Ив прозвали «черными дырами», вернее, через одну такую дыру.

Вообще-то я понятия не имею, как все устроено, но могу вообразить жерло железнодорожного туннеля, видимое издалека и прорубленное в скальном массиве. На самом же деле дыры — туннели, если угодно, по-видимому, вырезаны в космической тверди… В отвердевшем космосе, стало быть. Человеку вроде Сент-Ива это скажет о многом, но лично я и мне подобные в таких материях не разбираемся. Дыры являют собою врата в сад, расположенный… скажем, где-то, и соединяют, как мне объяснили, один участок пространства с другим. Какой-нибудь беспечный космолетчик может играючи нестись сквозь пустоту, когда по соседству вдруг откроется треклятая гигантская дыра и, если тот зазевается, утянет в свое нутро — в точности, как шланг насоса всасывает воду. Самая головоломная задача (по крайней мере для меня) состоит в том, как дыра может обрестись в пустоте. Профессор справляется с нею шутя. Выходит, эта дыра на самом деле не имеет каких-то размеров, поддающихся определению при помощи обычных линеек и отвесов. Она, скорее, из тех штуковин, что вечно ставят человечество в тупик: судя по всему, дыра — одновременно альфа и омега; скважина, которая сразу и прореха, и препятствие. Достаточно упомянуть, что Кракен и Бёрдлип пронеслись проспектами и авеню этой скважины, чтобы свалиться прямиком в непроходимые джунгли Цитроны, где они с неделю забавлялись, изучая тамошнюю флору, прежде чем умчаться назад сквозь ту же дыру. Весь кавардак, впрочем, только начинался: уже после возвращения за ними принялись гоняться эти самые свинорылы (в неизвестном количестве), чтобы в итоге разнести в щепы лабораторию Бёрдлипа, прикончив при этом Каракатицу — старшего из братьев Кракенов. А их дурное обращение с младшим братом вогнало бедолагу в неуемное пьянство и безумие…

Пришел я в себя в кресле у камина, с телом, одеревеневшим что твой столб, и незамедлительно был встречен неутомимым Хасбро, внесшим в гостиную кофейник, полный яванского мокко. Свою чашку я подсластил дважды (ради вкуса и дабы возместить растраченные кровяные сахара), а после кофе и умывания был полностью готов встретить натиск хоть всех свинорылов Эссекса. Люди-свиньи, впрочем, так и не явились, — и то же можно сказать о Лэнгдоне Сент-Иве, который срочно отбыл, как выяснилось, по какому-то загадочному делу.

Когда я наконец выбрался на веранду, утреннее солнце преодолело с половину дистанции до небесного зенита, гонясь за единственным облачком, которое у меня на глазах поспешило убраться за горизонт, стремясь настичь своих давно бежавших соратников. Начинался один из тех ясных осенних деньков, когда тебя так и подмывает раскинуть руки в стороны и, вдохнув полной грудью, издать молодецкий клич… Признаюсь, именно таково было мое намерение, когда вышедший на свежий воздух Хасбро отвлек меня, учтиво заметив:

— Профессор выражал надежду увидеться в башне, сэр.

Вместе с Хасбро мы пересекли ухоженную лужайку и обнаружили Сент-Ива в пределах его каменной башни — накрытого сводом круглого помещения с полированными каменными плитами пола и с высокими окнами-бойницами, впускавшими вдосталь солнечного света. Башню до краев наполняли сосущие звуки, издаваемые огромной конической конструкцией, поднятой на железную платформу в центре помещения, и не составляло труда сообразить: этот готический с виду агрегат из стекла и металла представляет собою сооруженное профессором космическое судно. Я, признаться, ожидал увидеть некое подобие суповой тарелки с окошками-иллюминаторами по ободку и с тихо бормочущим скоплением непонятной техники под донышком. Этот корабль, однако, носил явное сходство с чертовски большим артиллерийским снарядом, разукрашенным под стать Шартрскому собору.

Сент-Ив рассеянно метался вокруг корабля, подтягивая то один винт, то другой, дергая за рычаги и щелкая переключателями. Вооруженный своим страшным оружием Хасбро занял оборону у двери в башню. Мне это было пока не ведомо, но час нашего отбытия быстро приближался, и профессор с Хасбро понимали, что свинорылы, вынужденные действовать решительно, дабы раз и навсегда пресечь попытки полетов сквозь дыру, готовятся перейти в наступление. Поэтому все мы держались начеку. Меня тут же приставили к работе, будьте уверены, и я целый день провел, точно банши[17], в поте лица полируя и проверяя все вообразимые приборы, один сложнее другого. Надобно было отрегулировать гироскопы и проследить, чтобы каждая из губок увлажнителей отжималась насухо ровно за тридцать восемь секунд — не больше и не меньше, — а не то нам грозило «ступить безвременно Элизия[18] тропою», как выразился бы старина Шекспир. И обрадовать тем самым свиномордов, будь они неладны. В межзвездном странствии любой промах мог стоить жизни экипажу судна, и, коли я собрался стать мичманом на его борту, обрести нужную сноровку было крайне важно.

Ближе к вечеру, когда я немного освоил назначение бесчисленных кнопок, циферблатов и рубильников, мои ноги в чулках задвигались по пробковой палубе корабля уже с каким-то подобием уверенности. Пробка, из которой было сделано огромное днище аппарата, составляла никак не менее половины годичной добычи всей Испании. Видимо, этот материал считался ключевым фактором веса и плавучести — двух важнейших нивелиров в путешествиях по воздуху, равно как и на воде. Каменные лодки, по меткому замечанию профессора, долго не плавают. Полдень между тем давно миновал, и я остался наедине с легким чувством голода: мне сперва предстояло задраить люки, а уж потом заглянуть в усадьбу за куском мясного пирога и пинтой темного. Минуло с полчаса после того, как профессор заодно с Хасбро первыми удалились перекусить. Забравшись на узкую железную площадку (думаю, будет уместно уподобить ее морским шканцам), я бросил случайный взгляд за окно башни и приметил на лужайке подозрительного незнакомца. Этот хорошо упитанный субъект медленно приближался к башне, скрытый от взглядов со стороны имения самими ее стенами.

У меня сразу возникло неприятное чувство, будто мы уже встречались с этим малым; еще бы, ведь он был точной копией твари, павшей от пули Хасбро прошлой ночью. Может, брат-близнец? Ведь вчерашнего типа уже наверняка успели, так скажем, разобрать на составные части. Этот же, подобно прочим своим сотоварищам, обладал зловеще вздернутым рыльцем и маленькими глазками и крался на цыпочках, будто по горячим пескам пустыни. Облачен он был в кожаные шорты, словно пародийно изображая немца, и опирался при этом на бамбуковую тросточку — так, будто эта нелепая палочка могла придать ему флер благопристойного джентльмена на прогулке. Голову венчала огромная шляпа из тех, что в просторечии именуют «пома», с округлой тульей и задранными полями. Из-под каковых тянулись струйки дыма, шедшего, казалось, из ушей незваного гостя.

Через окно башни я и выкрикнул, блеснув остроумием:

— Это что еще за маскарад?

Явившаяся неведомо откуда насмешка заставила свинорыла подскочить и нервно заозираться по сторонам с видом застигнутого с поличным воришки. Так и не определив шутника, он поспешил стянуть с себя шляпу, из дымящего нутра которой извлек шипящую черную бомбу размером с пушечное ядро в дюжину фунтов весом. Даже на ярком солнце можно было разглядеть тлеющий фитиль. И вот, запустив бомбой в башню, этот несуразный франт развернулся и, потешно семеня, кинулся бежать в сторону Эппингского леса. Стоит признать, глазомер у метателя был изрядным, ибо плюющий искрами черный шар вмиг пробил одно из нижних окон и покатился по полу.