Джеймс Блэйлок – Глаз идола (страница 8)

Сент-Ив покивал с явным удовлетворением.

— Видишь ли, Джеки, — негромко молвил он, — нас с тобою окружают люди, которые предпочли бы, чтобы мы не совершали этот маленький… вояж. Боюсь, ты повстречал одного из их главарей.

— Саботажники, что ли?

— Именно так. Но я уж месяц как занимаюсь ими вплотную. Начал подозревать их с самого первого полета, когда мы успешно обозначили дыру. Те же субчики, на кого в последних своих письмах намекал Бёрдлип.

Меня словно громом поразило.

— Те самые, что заложили бомбу под его лабораторию?

— Точно. И они не остановятся перед тем, чтобы разнести в клочья нас самих, Джек… — Профессор ссутулился в своем кресле, скребя подбородок с видом человека, наугад плетущегося по умственным тропинкам. Человека, по чьему виду сразу становится ясно: сем пейзаж не шибко его радует. — И вот они удрали, завладев книгой! Или точной ее копией, во всяком случае. Выложили на стол карты… И тем самым выдали себя.

— То есть это была ваша хитрость? Книжка про кактусы?

— Умно, не правда ли?

— Воистину, — с энтузиазмом согласился я, хотя особого веселья не испытывал. Напротив, мною вновь овладело уныние. — Отменная шутка. Я так смеялся, что угодил в канаву, густо заросшую можжевельником, потерял свою трубку, термическую бутыль и прочий ужин, а затем прогулялся пешком от самого Сток-Ньюингтона до Вудфорда.

— Говоришь, расстался с термосом?

— Совершенно верно.

— С устройством Кибла для поддержания заданной температуры в ограниченном пространстве?

— С ним самым. Незаменимый предмет, между прочим.

— А известно ли тебе, что именно изобретение бутылки-термоса стало поводом для изгнания Кибла из Королевской академии наук?

— Неизвестно, — признал я (а Уильямом Киблом, да будет вам известно, зовут моего покровителя и благодетеля, мастера-игрушечника и никем не превзойденного новатора). — Какого же рожна им захотелось выставить вон такого человека?

— Видишь ли, Кибл продемонстрировал свое новое изобретение членам академии. Объяснил им, что бутыль сохраняет горячие вещи горячими, а холодные — холодными.

— Вон оно что… — кивнул я.

— Но они отнеслись с недоверием. Для их слуха это звучало тарабарщиной: «горячее горячим» и «холодное холодным». Они подержали устройство на весу, заглянули внутрь, понюхали его, пустили по кругу. Тогда-то лорд Келвин самолично и задал свой определяющий, роковой вопрос. Тот, на который не имелось ответа.

— Вон оно что… — обмерев, повторил я.

— Келвин бросил на Кибла рассеянный взгляд поверх пенсне, как ему свойственно, и спросил просто и бесповоротно: «Как термос видит разницу?»

Таращась на Сент-Ива, я моргнул раз или два в ожидании, пока до моего сознания доберется смысл его слов. Денек у меня выдался долгий и утомительный.

— Вопрос озадачил беднягу Кибла. Такого он не ожидал. Но академики были как кремень: у них ведь как — научный метод или ничего, ясно? И слишком часто как раз ничего в остатке и выходит. Чересчур часто… Следишь за моей мыслью?

Кивнув, я плеснул в свой стаканчик еще немного хересу.

— А та книжка про кактусы да бегонии… Я правильно понимаю, что вас не слишком удручает ее утрата? Однако телеграмма явно намекала на ее жизненную важность.

— И, может статься, вовсе не напрасно. Скажи-ка, доводилось ли тебе читать рассказы мистера По?

— Мрачноваты они, на мой вкус…

— Он большой искусник описывать преступления. Ввел в криминологию понятие ложной улики, отвлекающего маневра — это некая выставленная напоказ странность, которая собьет следствие с пути.

— Или вышвырнет на железнодорожную насыпь, как в моем случае, — заметил я, отправляя в рот обсыпанное семенами хрупкое печенье с тонким привкусом аниса, и кивком поблагодарил Хасбро, который как раз вновь вошел в комнату с кипой исписанных страниц в руках.

— Совершенно верно. Но, видишь ли, мне стало известно, что эти… свинорылы — пожалуй, для удобства назовем их так, — постараются перехватить телеграмму, чтобы вручить ее самим. Так уж вышло, что они охотятся за рукописью. Я же пошел на ruse de guerre[14], вручив на хранение доктору Лестеру фальшивый том, а затем сочинив срочное послание, с которым Билл Кракен и отправился в Лондон.

— Билл Кракен? — ужаснулся я. Самый отъявленный из всех ненадежных пьяниц! — Вы о шальном брате Каракатицы?

— В самую точку!

Профессор едва слышно вздохнул и, осушив собственный стаканчик, протянул руку за печеньем. Потом принял из рук Хасбро рукопись.

— Налей и себе стаканчик, — с улыбкой предложил Сент-Ив верному слуге. — Мы все теперь заговорщики.

— Да, сэр, — подтвердил Хасбро, нацеживая крошечный глоточек хересу.

— К несчастью, нашего бедного Билла свалили ударом по голове в одной из таверн Лаймхауза. Он выжил и уже поправляется, хвала богу, но обошлись с ним отнюдь не ласково. Похищенную телеграмму они потрудились доставить тебе на дом самостоятельно, вручили ее, а затем в поезде подкатили, надеясь отобрать книгу, переданную Лестером.

Тут я совсем растерялся:

— И что же теперь? Книга похищена? Всё равно не могу уразуметь, как…

— Вот это и есть рукопись Каракатицы — Бёрдлипа, — подмигнул мне Сент-Ив, протягивая стопу исписанных страниц, полученную от Хасбро. Вообразите себе мое удивление, когда я понял, что вновь читаю бёрдлиповское сочинение о кактусах и бегониях! Я поднял на Сент-Ива вопрошающий взгляд и стал дожидаться объяснений. Имея возможность попрактиковаться, я не улыбался и не моргал — в отличие от самого профессора, судя по всему, чрезвычайно довольного собой.

— Еще один маневр? — переспросил я.

— Точно. Хитрость на хитрости. В своих руках ты держишь, разумеется, трактат о чуждых формах растительности, подготовленный Каракатицей и доктором Бёрдлипом после их первого путешествия сквозь дыру. После гибели Каракатицы при взрыве Бёрдлип завладел оригиналом и передал рукопись мне, прежде чем податься в бега. Ее содержание, конечно же, представляет собою улику, которой надлежало сгореть при пожарище в лаборатории Бёрдлипа. Но, как видишь сам, она уцелела. Как у свинорылов вышло добраться до истины, сложно судить, но им это, несомненно, удалось.

Помолчав, профессор бодро и заразительно рассмеялся:

— Я ведь чуть не сказал: «доковыряться до истины», словно та подобна вареной креветке.

— Значит, вы сварганили свою ruse de guerre, эту креветку de mer[15], только для того, чтобы сбить свиномордий с толку?

— Вот именно.

Сент-Ив торжествовал, абсолютно убежденный в том, что мое скромное участие в его замысле вполне стоило пары впившихся в мое тело шипов, но я и рта не успел открыть, чтобы намекнуть ему на кособокость такой оценки, когда прогремел оглушительный хлопок, выбросивший меня вон из кресла с брюками в потеках хереса из опрокинутого стакана. Вскочив, я увидел у открытой остекленной двери Хасбро: волосы слуги метались на ветру, а половицы были мокры от вторжения возобновившейся снаружи грозы. В руках он сжимал длинное ружье с толстенным, еще дымящимся стволом: убийственное оружие, по всему видать.

Сент-Ив спокойно поднялся, чтобы вслед за мною вглядеться в дождливую ночь:

— Что там, Хасбро?

— Подозрительные личности, сэр.

— Подстрелил кого-то?

— Да, сэр. «Завалил одного», как говорят на Диком Западе бледнолицые охотники. Лежит на газоне, не шевелится.

Профессор мигом запалил фонарь, и мы втроем оказались под дождем, с опаской приближаясь к недвижно лежащей фигуре неизвестного существа. Хасбро шел с ружьем наизготовку, готовый разнести незваного гостя в клочья. Упавший, если им действительно был человек, теперь явно пребывал на более святых землях, чем можно сыскать в окрестностях Чингфорда-у-Башни.

Готов признать, тем вечером я пропустил глоток-другой крепкого, но выпитое не замутило мой взор. К сказанному добавлю, что всегда был горд своею приверженностью истине. Спросите у любого из ребят в скаутском штабе, и они подтвердят вам, все как один, что Джек Оулсби не привык кривить душой. В этом отношении я тверд как скала и могу вас заверить, крепость этой скалы испытала в тот момент серьезную проверку: когда Сент-Ив приподнял фонарь над раной павшего, цвет его крови оказался… зеленым. Мутная, стремительно загустевшая кровь, вытекая, образовала нечто похожее на спутанные грязные комья мхов Ирландии. Сент-Ив взирал на нее угрюмо, но явно не был застигнут этим зрелищем врасплох. Нагнувшись, он скинул с ноги мертвеца ботинок и широким жестом, будто бы представляя почтеннейшей публике незаурядного пианиста, указал на раздвоенное копыто, которое у этой твари было вместо ступни, — наигнуснейший из всех курьезов анатомии, с какими я только имел удовольствие сталкиваться прежде. Лежавшее перед нами существо обладало свиными голенями, но при этом выглядело полнейшим джентльменом, если кому-то угодно считать таковым зверя, этим самым вечером выбросившего меня из поезда. Этот тип был так же мертв, как и отрез йоркширской ветчины, причем уже начал подванивать.

Еще одна черта Джека Оулсби — я вовсе не трус. Иными словами, даже если меня швырнут в окно на полном ходу железнодорожного состава (отмечу, что подобному приключению по силам вселить робость даже в самое отважное из сердец), я, подобно бравому вояке, поспешающему на поле боя, всё равно побреду сквозь ночь на встречу с ученым — не с безумцем в полном смысле этого слова, скорее с эксцентриком, подверженным полету буйной фантазии, в чьи намерения входит препроводить вашего покорного слугу в глубины космоса в совершенно неприглядном аппарате. «Мужество» — это еще слабо сказано, по-моему. Впрочем, бросив единственный взгляд на копыто, произрастающее из окончания излишне розоватой, но в остальном вполне человечьей с виду ноги, я взвизгнул: «Вот же черт!» (крик наверняка слыхали аж в Сток-Ньюингтоне) и, по выражению моей матушки, «грязной рубахою на ветру» полетел назад к зданию усадьбы Сент-Ива, где опрокинул в себя остатки хереса и, не дожидаясь приглашения, откупорил еще бутылку.