Джеймс Блэйлок – Глаз идола (страница 65)
— В каждом из трех трюмов есть специальные промывочные краны, — успокоил нас старик за ланчем, когда внесли стейки из мантий кальмаров Гумбольдта, зажаренные и политые лимоном, с каперсами и коричневым маслом.
Я задумался, не учуял ли спрут, как тушат его сородичей на камбузе. Не возразит ли он против этого неким жестоким образом? Но исполин был тих в прохладном мраке своего отдельного номера, и хотя яхта была сильно перегружена, мы давали добрых четырнадцать узлов по спокойной воде.
— Мы можем закачать в трюм сколько угодно чистой морской воды и удалить оттуда загрязненную, — уверял нас Гилберт. — Осьминог будет вполне доволен, благослови его небо.
— Пока не поймет, что его обманом заманили на корабль, — вставил я.
— Он возблагодарит нас за доставку в цивилизованный уголок мира, — ухмыльнулся Табби, осушив стакан биттера. — Ты позволил новому приятелю оставить себе твой хронометр, дядя? Это было бы только справедливо, по-моему, после того как его им сюда завлекли.
Старик кивнул.
— С твоей стороны было бы куда добрее отдать ему твою шляпу, племянник. Но ты всегда был скуповат. Мне пришлось отказаться от часов, чтобы отвлечь его, пока я запирал дверь в перегородке. Это был брегет, прошу прощения за уточнение, не какая-нибудь дешевая подделка. Спрут, который, кстати, по-моему, принадлежит к прекрасному полу, не заметит разницы, увы.
— Сомневаюсь, что отсчет времени много значит для головоногих, — сказал Сент-Ив, — хотя именно этот выглядит кем-то вроде философа. Но осведомите нас, сэр, какова дальнейшая судьба этого создания, если оно переживет путешествие.
— Это, джентльмены, весьма прочно связано с той вдохновенной мыслью, что пришла мне, когда я вел безмолвную беседу глаза в глаза с ним там, на палубе. Я, безусловно, ожидал неминуемой смерти, но обнаружил, что мои самые блестящие идеи приходят ко мне именно в критической ситуации. Мой старый партнер по бизнесу лорд Бледсоу давно вынашивал идею постройки громадного публичного вивария в устье Янтлет-Крик, чуть ниже Лондонского Камня[76].Там будут содержать морских существ всех видов в периодически возобновляемой приливом Темзы среде — Господень промывательный клапан, можно сказать. Это будет по большей части научное предприятие, а публика оплатит расходы. В комитете по планированию сядет фигура не меньше чем Альфред Расселл Уоллес[77], и я хотел бы добавить туда Люциуса Ханиуэлла.
Неловкое молчание царило, пока он обводил нас взглядом, молчание, которое я прервал вопросом:
— Этим джентльменам нужен гигантский спрут?
— Именно так, Джек, хотя они этого еще не знают. Но клянусь Господом, я собираюсь сообщить им об этом по телеграфу при первой же возможности, чтобы они подготовились к нашему прибытию. Мы объявим животное первым из чудес мира природы. Лондон опустеет, всё население, каждый мужчина, женщина и ребенок помчатся вниз по реке, чтобы увидеть его. Лучшее, что вы можете сделать, джентльмены, так это купить кусок земли неподалеку от церкви Всех Святых и поставить там гостиницу. У вас никогда не будет недостатка в постояльцах.
Старик громко расхохотался, пустил по кругу кувшин с пивом и провозгласил тост за осьминога, который мы радостно поддержали. Спрут в этот момент снова зашевелился, что сообщило кораблю до неприятности странное и неровное колебание. Я взглянул в кормовой иллюминатор, размышляя об идее успеха: «Ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится»[78], как говорит нам Библия, и это явно правда. Сэр Гилберт вернется из своего путешествия с двойным успехом. Имя Фробишера-старшего окажется запечатленным на скрижалях истории, а когда всё будет сказано и сделано — если глубоководный исполин, конечно, останется жив-здоров, — его вес нетто будет побольше, чем у самой королевы.
Еще дядя Гилберт открыл нам, что все мы получим долю прибыли, когда реальный доход от путешествия будет подсчитан, так что блаженствующая часть моего мозга сейчас обдумывала, как мы с Дороти распорядимся нашим новообретенным богатством.
Однако потом я отмел эту мысль, как несвоевременную или даже неуместную. Утро меня порядком измотало, и скоро я стал уставать от нескончаемого благодушия Гилберта Фробишера. Как ни глупо это звучало, меня волновало, не умрет ли наш головоногий исполин от простого сердечного приступа, несмотря на свою жизнеспособность и видимое здоровье. Янтлет-Крик, подумалось мне, станет печальной тюрьмой для такого интереснейшего существа. Я мысленно взывал к Господу с просьбой вмешаться в ход событий и дать нам время собрать все сокровища нашего пленника в колокол, чтобы они дарили ему радость, когда он будет влачить оставшиеся дни в заключении.
Увы, ничего уже поделать было нельзя. Еще задолго до заката остров скрылся за горизонтом, хотя багровые облака, громоздившиеся над ним, оставались различимы до той поры, пока их не поглотила ночь.
ЧАСТЬ 3
РАДОСТНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ
ГЛАВА 8
НИЗКИЕ ВОДЫ ТЕМЗЫ
Двумя неделями позже мы снова оказались в Вест-Индских доках. В отдалении набирал силу шторм, над горизонтом клубились дождевые тучи, и свежий восточный ветер нес их в нашу сторону. Но пока что в разгаре был летний полдень, чайки вились в небе, и огромный город оставался веселым и приветливым. Был отлив, тинистые берега Темзы обнажились и сверкали в кратком прояснении. «Болотные ласточки» всех возрастов рылись в грязи, надеясь отыскать потерянные монеты, но в основном откапывая кусочки угля и железа, инструменты, случайно выроненные рабочими за борт судна — труд, приносивший им за день изнурительной возни по несколько шиллингов. Однако даже они выглядели живописно под летним солнцем, или так казалось мне. Сент-Ив и мы с Хасбро весело согласились устроить совет на тему выгрузки нашего дивного пассажира, который несколько часов назад был жив, хотя тревожно вял.
Спрут затаился вскоре после того, как Гилберт по совету Сент-Ива отключил промывочные насосы на проходе залива Святой Марии в устье Темзы. Речная вода тут содержала слишком мало соли и, как опасался профессор, могла сразу отравить осьминога. Он не владел знаниями о физиологии гигантских спрутов, но лучше было перебдеть по части предосторожностей. Движение вверх по течению к Лондону замедлилось, судов прибавилось, вода уходила. Сейчас исполин был непривычно тих, как и его владелец, теребивший стетоскоп на шее, возможно обдумывая оптимальный способ действий при обнаружении шеститонного зловонного мертвого цефалопода — как расчленить его и выгрести через грузовой люк.
Перенос съемного трюма на баржу и буксировку ее вниз по реке до Янтлет-Крик следовало совершить с величайшим искусством. Гилберт предложил вознаграждение в три фунта всем и каждому, кто возьмется за выгрузку, если это будет сделано за сорок минут. Для извлечения трюма и перемещения его на баржу мы решили использовать огромный консольный кран Вест-Индских доков, и действо это уже началось: катер с колоколом на палубе был убран с крышки люка бортовым краном. Ученые друзья Гилберта встретят Фробишеров по прибытии баржи на место, где судно предполагается установить так, что получится запустить насосы и снова омыть осьминога живительной соленой водой.
Корабельный плотник упаковал шар амбры в бутафорский деревянный ящик с надписью «Сомерсет Плейерс: подсветка». Как только баржа отплывет, Сент-Ив и мы с Хасбро сопроводим ящик до Треднидл-стрит, где вручим его охране Банка Англии для помещения в подземное хранилище. Я жаждал поскорее избавиться и от этой амбры, и от спрута и пообедать дома с Дороти в два часа дня. Я уже предвкушал счастливое изумление на ее лице, когда войду, загоревший дотемна после всех недель в открытом море.
Ящик с амброй сейчас стоял на палубе, накрытый декоративной тканью. Гилбертов графин-баккара и несколько стаканов — на ней. Старый Лазарус Маклин выдумал длинные транспаранты по случаю возвращения домой, скроил и сшил их в форме осьминогов, державших друг друга за щупальца, — двенадцать футов всего этого художества висели на борту. Свободные конечности головоногих бодро хлопали на бризе. Маклин оказался обладателем многих талантов, и сейчас он стоял в своем килте и тэм-о-шентере[79], баюкая волынку и готовясь заиграть, как только Гилберт начнет сходить с корабля.
Большой кран, установленный точно посередине между Южным и Экспортным доками, запыхтел паром и угольным дымом, выдавая мощную какофонию хрипа, скрипа и лязга. Он натянул витой стальной канат, сцепленный с огромными болтами на четырех углах трюма, и контейнер медленно явился нашим взорам, а мы все задержали дыхание. Толпа, собравшаяся ради чистого развлечения, не представляла себе, что содержится в этой емкости и чего ни в коем случае ей не следовало показывать.
Гилберт махал зевакам со своего места на фордеке, подогревая их внимание. История писалась крупными буквами — если бы они только знали!.. Стальной куб полз вверх, величаво раскачиваясь. Он проплыл над доком и стал спускаться на баржу, пришвартованную напротив. Когда контейнер оказался на месте, судно, которому надлежало его транспортировать, просело на полные два фута, на корме — еще больше, палубу почти залило. Лазарус Маклин задудел воодушевляющую версию «Темнокудрой девы», и наша полудюжина, включая Фиббса и самого волынщика, опрокинула по порции виски и швырнула свои стаканы через борт на берег Темзы, к нежданному счастью «болотных ласточек». Оба Фробишера — Табби в неизменном боллинджере, перья сияли на солнце, — спустились в док и взошли на баржу. Табби повернулся и театрально помахал нам на прощание. А Гилберт прошел прямо к стенке огромного ящика и прижал к ней раструб своего стетоскопа, напряженно вслушиваясь. Горестно покачав головой, он тронул ладонью стенку, что без сомнения означало — сталь нагревается под ярким солнцем, будто печка. Он сказал что-то резкое экипажу баржи, немедленно отдавшему швартовы, ибо моряков так же волновала награда, как Гилберта желание возродить силы осьминога. Судно резво тронулось, буксир потащил его в Лаймхауз-Рич и дальше, вниз по реке.