Джеймс Блэйлок – Глаз идола (страница 64)

— Яркий способ умереть, — сказал Сент-Ив, понимая, о чем я думаю.

— Верно, — отозвался я, стараясь сохранять тот же настрой. — Будет о чем поболтать на том свете.

И вот из воды показался кончик громадного щупальца, искавшего опору, а затем надежно укрепившегося на палубе катера с помощью огромных присосок. Потом появилось второе — спрут вознамерился забраться к нам на борт, что было в каком-то смысле для него предпочтительнее: к чему разрывать на куски суденышко, как это произошло с пиратским шлюпом, когда можно просто сплющить его своим весом? Мы сползали к левому борту, пока исполин выбирался наверх, и продолжали сползать, пока полпалубы не покрыла вода. Табби замер в нескольких футах от борта, глядя на заполняющую катер тварь, и в какой-то момент попался ей на глаза; чудовище принялось нагло его рассматривать. Потом из моря поднялось новое щупальце, двигавшееся на удивление медленно. С почти парализующей мягкостью оно сняло предположительно приносящий удачу боллинджер с макушки Табби. Я подумал об увиденном нами скоплении безделиц на дне пещеры, и мне пришло в голову, что спруту очень понравилась эта шляпа, а потом я ужаснулся, ведь Табби, не знавший страха, может попытаться забрать ее назад.

Капитан Дин развернул пулемет и навел его на монстра, высящегося на палубе катера такой горой, что верх его мантии могло разнести в клочья, не затронув Табби.

— Не стрелять! — рявкнул сэр Гилберт в рупор, голос его был слышен даже в колоколе.

Табби отвесил твари сдержанный поклон и, решительно тряхнув головой, вынул из щупальца свою шляпу, а потом водрузил ее на прежнее место и аккуратно пришлепнул ладонью.

Спрут мгновение смотрел на него, словно решая, снять ли одну шляпу или и голову тоже, но после заворочался и устремил свой ужасный взгляд на сэра Гилберта. Тот поднял руку ладонью вперед в неуклюжем жесте доброй воли. На лице старика сияла улыбка, долженствующая означать приветствие, но даже с моей точки обзора она смотрелась застывшей — фальшивая улыбка человека, оказавшегося лицом к лицу с расстрельной командой. Еще одно щупальце поднялось из океана и сверху потянулось к дядюшке Гилберту: спрут обращался с ним с каким-то подобием расположения, почти так же, как и с Табби, несмотря на неучтивость последнего по части шляпы. Мне казалось, что все англичане для осьминога были на одно лицо, но Табби и Гилберт, напоминавшие близнецов Кэрролла, без сомнения, казались двойным воплощением щедрого толстяка, почему-то явно импонировавшим спруту. Щупальце коснулось лица Гилберта, и тот не дернулся, но заулыбался куда естественнее, натуралист в нем был зачарован этим отчаянно странным переживанием. Я подумал о мисс Бракен, ждущей в Кингстоне, благословенно не ведающей, что у нее есть соперница.

Признавая всю странность этой идеи, стоило учесть нечто, очевидно сквозившее в отношении этой твари к дяде Гилберту, ведь оттого мысль и появилась в моем мозгу. Щупальце вновь пришло в движение — спрут осторожно вынул рупор из руки старика и поднес его ближе к одному из собственных глаз, вглядываясь в предмет. Неужели его привлекло изображение свирепого осьминога и он узнал в нем себя? Я молился, чтобы так оно и было, ибо существование подобного рисунка могло быть принято исполином за свидетельство нашего высокого уважения к головоногим, если не обожествления их.

Рупор описывал ленивые круги в воздухе, удерживаемый изгибающимся щупальцем, пока чудовище неотрывно рассматривало сэра Гилберта, который непринужденно склонился, чтобы отстегнуть вант-трап[74], висевший на перилах «Нэнси Доусон». Нижняя ступенька упала на палубу катера, словно старик предлагал спруту подняться на борт яхты. А далее сэр Гилберт сунул руку в жилет и, вытащив карманные часы, принялся покачивать сверкающим предметом перед исполином, в то же время делая четыре рассчитанных шага назад — не от страха, имейте в виду, а явно намеренных.

Отступая подобным образом, он что-то прокричал Фиббсу, жестом свободной руки призывая продолжать подъем нашего колокола и катера. Фиббс воздел руки вверх — дескать, что за безумие, тем не менее храбро полез на борт «Нэнси Доусон», проскользнув меньше чем в пяти футах от колышущейся туши монстра, медленно подошел к большому крану и сел за рычаги управления.

Было ясно, что старик Гилберт намерен заманить осьминога на борт яхты, зачем — одному небу ведомо. И чудовище, то ли вожделевшее карманные часы, то ли загипнотизированное их качанием, не отвлеклось от них, даже когда Фиббс запустил двигатель крана в какофонии дыма и шума. Более того, сосредоточенный спрут втягивался теперь на «Нэнси Доусон», и яхта кренилась на штирборт. Гилберт выделывал сложные жесты свободной рукой, указывая назад и вниз, в направлении среднего трюма, верхний люк которого вскоре (я молился об этом) будет запечатан корпусом катера, который уже поднимался в воздух, безошибочно направляемый пыхтящей машиной Фиббса. Гилберт осторожно пятился, часы раскачивались на цепочке, а осьминог крушил поручни, заливая палубу водой. Капитан Дин с каменным лицом, не двинув ни единым мускулом, восседал у своего орудия — пальцы сомкнуты на спусковом механизме.

Теперь Гилберт продвигался по круто снижающейся палубе, жестами приглашая за собой монстра, и тот полз следом в скользящей, грациозной манере, перетаскивая неисчислимые тонны щупалец — одно смело Норденфельдов пулемет и капитана Дина за борт до того, как тот успел среагировать, по пути оно сокрушило рубку фордека. Присоски громко чмокали. Сбившаяся на корме команда смотрела на громадную пятнистую тварь с ужасом и любопытством.

А затем Гилберт пропал из виду, и я на краткий миг поверил, что осьминог что-то с ним сделал.

— Он прыгнул в трюм! — развеял мое замешательство Сент-Ив.

— Правда? — с изумлением переспросил я. — С чего это человеку делать такое под носом у огромного спрута?

Впрочем, вопрос мой был риторическим. Осьминог между тем исчезал под палубой, очевидно, в среднем трюме. Как и его мелкие сородичи, он обладал способностью протягивать свою тушу сквозь поразительно малые отверстия, сужаясь с одной стороны, а затем разрастаясь с другой.

— Гилберт собирается загнать его в ловушку! — воскликнул Сент-Ив, и в голосе его было поровну трепета и восхищения.

— Старик сошел с ума, — сказал я.

— Не стану спорить, хотя мне кажется, я разгадал его намерения. Следи за группой людей на корме.

А там моряки торопливо закрывали верхний люк, эффективно спасая жизнь судовладельца.

— Гилберт решил заточить монстра в трюме, — начал пояснять Сент-Ив. — Он беззаветно уверен в своих двутавровых балках. Я согласен — это безумие. Однако старик не достиг бы теперешнего своего положения, будь он кроток и послушен. Держу пари, он отлично играет в пикет.

Моряки стремительно разошлись, и катер встал в углубление на люке, дополнительно укрепив его. Очень быстро Фиббс поднял над палубой наш колокол, и мы вдохнули свежего воздуха, изрядно отдававшего серой. И я тут же вспомнил, что, хотя спрут с Билли Стоддардом в брюхе временно изолирован, вулкан всё еще нам угрожает. В дальнем конце палубы, у трапа, появился сэр Гилберт, совершенно измотанный, как и капитан Дин, вскарабкавшийся по веревочной лестнице после продолжительного и совершенно нежеланного заплыва.

Грохнул оглушительный, с огнем и дымом, взрыв, и снова посыпались камни; огромное облако пепла рванулось ввысь. Потом пассат подхватил его и понес на юго-запад. Мне понадобилось время, чтобы осознать — сейчас еще только позднее утро, о чем я позабыл из-за громадной плотности событий и облаков пепла и дыма, скрывших солнце. Фиббс чуть не бегом кинулся в машинное отделение, сопровождаемый капитаном Дином. И очень скоро адский остров с его вулканом, миазмами и жутким гротом остался у нас за кормой.

Гилберт перехитрил чудовище, когда оно последовало за ним в трюм, — выскользнул через дверцу в водонепроницаемой внутренней переборке, хорошенько задраил ее и помолился, чтобы монстр не попробовал применить силу. К счастью, ничего такого не случилось. Осьминог оказался весьма благонравным пассажиром, хотя нас поначалу изрядно качало из-за огромного веса головоногого, перемещавшегося, чтобы обследовать свою новую темную нору. Старик поставил свой корабль — и наши жизни — на кон. Ставкой, как он сказал, была его удача.

Заходить в Кингстон на Ямайке ради встречи с мисс Бракен мы уже не собирались.

— Мы все знаем старую поговорку о женщине в каждом порту, — сказал мне дядюшка Гилберт, когда мы шли в картохранилище, чтобы пообедать, — и для некоторых везунчиков это весьма близко к истине. Но даже если женщин куда меньше, найти их проще, чем гигантского спрута.

В том, что он сказал, было больше правды, чем поэзии, и я был вполне счастлив признать это, потому что мне хотелось домой, и меня не интересовали ни Ямайка, ни шашни старика с мисс Бракен. Огромный шар серой амбры покоился посреди стола картохранилища, надежно закрепленный двойным кольцом плетеного троса, напомнившего мне каменное гнездо в подводной пещере.

Как вы догадываетесь, наша вечерняя беседа касалась главным образом утренних переживаний, то и дело возвращаясь к жуткой твари внизу — к ее поразительной устойчивости к открытому воздуху, ее странной способности чуять человеческое зло, которое она явно ненавидела, ее очевидной симпатии к Гилберту. Особый интерес вызывали очевидная разумность спрута и его детская радость от обладания разными безделицами. Совершенно очевидно, именно он был хранителем шара амбры и сорок лет назад, когда юнга Джеймс Дуглас принимал косвенное участие в разграблении его сокровищницы. Мы обсуждали возраст чудовища и то, насколько древние и странные предметы могли бы найтись в его коллекции, довелись нам там порыться. Если спрут был в самом деле легендарным Луской, давшим имя острову в незапамятные времена, тогда его продолжительное существование позволяет предположить, что для гигантских спрутов характерно выдающееся долголетие. Мы все слышали о рыбе кои[75], живущей свыше двухсот лет, о гигантских черепахах, проползающих сквозь века в единственном стремлении отыскать съедобные растения. Однако наш спрут побивал их всех. И еще мы опасались за здоровье исполина, потому что он казался настолько же человеком, насколько животным.