Джеймс Блэйлок – Глаз идола (страница 48)

— Лорда Басби! И его не знаю! Мои они, сундуки эти. Сюда все приносят всякую дребедень, не видите, что ли? Чертовы ученые. Развели тут свою лавочку на маяке. Ну дали мне пару фунтов, чтобы приглядывал, но убийство?.. Богом клянусь, мне человека не убить.

— Совсем недавно тебе это почти удалось, когда уложил нас обоих вымбовкой, — возразил дядя Гилберт.

— Вы же меня тоже лупили!

— А кто еще был в доме? — внезапно спросил Табби.

— Парень. Просто парень. Один из них, говорю вам.

— Что за парень? Как зовут? Быстро!

— Они его звали Помазок. Он что-то такое делал для них.

— А кто эти «они», Билли? — задал следующий вопрос дядя Гилберт.

— Троих знаю, кроме доктора, он эту штуку пристраивал.

— Доктор, точно был среди них? — потребовал подтверждения Табби. — Он пришел и ушел? Оставил тебя следить за всем?

— Ну да. Пару дней назад.

— Они должны были разбить лагерь где-то неподалеку.

— Думаю, в Истборне… — начал было смотритель, но дядя Гилберт мотнул головой, и тот умолк.

— Так не пойдет, Билли. Они не станут скакать, нахлестывая коней, в Истборн и обратно. Это неразумно. Не назову то, что ты рассказал, гнусной ложью, но это что-то на нее очень похожее. — Старик устало покачал головой. — Как сказал поэт, под раскаленную кочергу любой поет фальцетом.

— Да он меня укопает, непонятно, что ли!

— Кто «он», Билли?

— Чертов доктор. Вы его не знаете! Иначе бы не обращались со мной так. Сразу бы поняли, чего это я.

— Я отлично понимаю, — ответил дядя Гилберт. — Вижу собственными глазами. Ты привязан к креслу, а я собираюсь выжечь тебе глаза. Чего тут не знать? Но ты ведь уже сдал своего доктора, понимаешь, Билли? Он знает, что ты говорил с нами. И в курсе, что мы что-то от тебя узнали. На твоем месте я бы всё рассказал и сделал бы ноги. В доках Истборна всегда найдется местечко. Плавание года на два надежно обезопасило бы тебя. Хотя слепому трудно наняться на судно…

— Богом клянусь, я бы так и поступил! — завопил смотритель. — Мне эта работа вот ни на столько не нравится, и доктор не нравится! Спросите меня, и я вам отвечу по чести, но капитана Соуни я не убивал.

— Тогда где лампа доктора? Живо!

— Они ее забрали. Прошлой ночью. Эксперимент кончился, сказали. Почти все убрались. Потом Помазок заявился сюда два часа назад и сказал, что влип и поспал бы чуток, и я его пустил. Какой вред от сна.

— И где они? Куда они спрятались? И никаких выдумок! Расскажешь, и уберешься целым и невредимым.

Смотритель посидел, раздумывая, словно принимая трудное решение, и начал говорить.

ГЛАВА 12

ОКНО В МИР

Мы тихо стояли у входа в пещеру. Конечно, Помазок скользнул именно туда. Негодяй исчез с маяка, чтобы не ввязываться в схватку с Табби, и маловероятно, что он намеревается заманить нас во тьму и напасть, ведь он не знает, что мы здесь. Я взглянул на часы и удивился, поняв, что утро почти прошло. Была половина десятого — еще час тридцать минут до передачи выкупа.

— Куда? — шепнул я.

— Дадим ему еще минуту-две и затем двинемся за ним в скалы, — ответила Элис. — Он выведет нас куда-нибудь. Наше счастье, что он сбежал в лес тогда, в Блэкбойсе.

«Надеюсь», — подумал я.

— А что с другими — Табби и дядей Гилбертом?

— Они взрослые люди, — сказала она. — Отлично справятся сами.

Чайки вились вокруг нас, из трещин в мелу вылетали какие-то мелкие морские птицы и возвращались обратно в свои норки. Хищники парили в восходящих потоках, поднимаясь всё выше и выше. Дядя Гилберт наверняка сообщил бы нам названия всех этих пернатых. Ветер с моря становился пронизывающе-свежим. На западе тянулись Семь Сестер[58], а внизу неумолчно шумел прибой. Низкая бурая дымка у горизонта была, скорее всего, побережьем Франции.

Мы шагнули в сумрак пещеры и снова подождали, давая глазам привыкнуть к темноте. Оказывается, подземелье сразу после входа расширялось — мы оказались в чем-то вроде просторного круглого зала. В куполообразном потолке была дыра, откуда лился свет. Через минуту я понял, что мы туг не одни — пещера кишела разнообразными ползающими и летающими тварями. Мотыльки огромных размеров порхали в воздухе, насекомые в хитиновых панцирях разбегались по полу, замусоренному тем, что явно было костями, возможно окаменелыми, осколками кремня и морских раковин. Сверху капала вода, питавшая многочисленные ручейки, весело струившиеся по стенам и собиравшиеся в довольно полноводный, но мелкий поток, который убегал куда-то вдаль. Сорока или пятьюдесятью футами дальше его и стены озарял свет, проникавший из еще одной дыры.

Элис решительно направилась туда, и я пошел следом за ней, отчаянно стараясь не шуметь, хотя мусор на полу скрипел и скрежетал при каждом нашем движении. Вторая дыра располагалась на уровне наших голов и казалась естественной трещиной в скале. Однако кто-то расширил ее и обтесал края — мел был почти белым там, где его недавно обработали. Дальше подземный зал превращался в тоннель, стены которого были серыми, с черными пятнами и красными потеками, тут и там проступали жилы кварца и кремня. Поток здесь бурлил сильнее — вероятно, его дополнительно питали воды, столетиями просачивавшиеся с поверхности и растворявшие мел.

Мы шли сквозь темноту, снова и снова ступая в поразительно холодную воду — обувь давно промокла, а проход вел вниз, иногда очень круто. Воздух был затхлым, но я ощутил запах соли и внезапно за поворотом стены увидел третье окно, в этот раз почти на уровне пола — света оно давало мало, но позволяло увидеть, что впереди тоннель снова поворачивает раз и другой. Время тянулось бесконечно. Мне казалось, что мы можем легко пройти под всем Бичи-Хед и добраться до одной из Семи Сестер, если не окажемся при таком темпе спуска раньше на уровне моря.

Однако потом проход выровнялся, и в темноте перед нами замаячил крохотный огонек, окруженный золотым ореолом. Вблизи оказалось, что это большой светильник, установленный в специально вырубленной нише. Он вмещал, должно быть, пару пинт лампового масла, что означало наличие кого-то, постоянно доливавшего горючее, чтобы фитиль не погас, — кого-то, кто, возможно, совершал именно сейчас очередной обход вверенной ему территории. Хотя это особого значения не имело, нам оставалось только идти дальше, будучи настороже, пытаясь угадать, нет ли движения в далеких тенях, а в журчании воды — звука чьих-то шагов. Мы одолели еще несколько футов и оказались в довольно просторном подземном зале, пол которого был тщательно выметен, куски мела свалены в кучу у дальней стены и накрыты перевернутой тачкой. Похоже, мы добрались до обитаемых мест, что подтверждала и самая настоящая широко распахнутая дверь, встроенная в специально вырубленный в мелу проем. И там, в соседнем помещении, горел свет. Поначалу всё было тихо, воздух мертвенно неподвижен, а потом что-то задвигалось и зашуршало.

Я пожал плечами и кивнул Элис на проем. Она кивнула в ответ, я обогнал ее и молча шагнул туда. Если одному из нас придется сунуть голову в логово льва, пусть это буду я. Распластавшись по стене, я вывернул шею, чтобы заглянуть в помещение, и увидел… собственное мутное лицо, смотревшее из того, что напоминало зеркало с подсветкой, вставленное в деревянный гардероб.

Признаюсь, неожиданное зрелище ошеломило меня, но я мигом собрался, как только появилось другое лицо, уставившееся на меня из глубины стекла, — гримасничающее лицо доктора Игнасио Нарбондо, сидевшего на кресле с колесами спиной к двери. Он смотрел на меня без малейшего признака удивления. Я незаметно махнул Элис, всё еще скрывавшейся за мной, отсылая ее прочь, молясь, чтобы она исчезла во мраке. А затем спокойно, будто меня пригласили, вошел в комнату.

Надо заметить, что я всего несколько раз видел Нарбондо воочию, и больше — на расстоянии. Он был одним из тех людей, которые держатся в тени, живут в отдаленных деревенских домиках или обустраиваются в трущобах Севен-Дайэлз или Лаймхауза. Полиции он был практически неизвестен — тот тип злых гениев, чьи махинации осуществляются посредством людей, которыми легко манипулировать с помощью жадности или страха. Гномьи черты, невысок, хотя довольно крепок, и бледен, как лягушачье брюхо. И еще в нем был какой-то изъян, хотя я не назвал бы его уродом, — отпечаток то ли порока, то ли душевной болезни, который вы замечали или, скорее, чувствовали сразу. В нем ощущалось что-то мерзкое, бесчеловечное, свирепое и расчетливое одновременно, что делало его похожим на алчущего дьявола. Вообразить Нарбондо наслаждающимся свежеванием мелких зверьков было легко, а представить, что чашка чаю или пинта эля приносит ему удовольствие, — невозможно. Бродячая собака кинулась бы под экипаж, лишь бы избежать встречи с ним.

Нарбондо сидел в своем кресле и смотрел на меня, явно ничуть не огорченный моим появлением.

— Вы приобщитесь к чуду, мистер Оулсби, — сказал он, показывая на зеркало.

И тут я понял, что масляные лампы, стоявшие в стенных нишах овальной комнаты, потушены, однако пространство озарено бледным сиянием, исходившим от вделанных в мел стеклянных дисков, похожих на полные луны. Каким-то образом Нарбондо сумел перекачать солнечный свет глубоко в скалы, будто воду. Мебели, кроме кресла и гардероба с зеркалом, а вернее, короба, в который уходили толстые трубы, начинавшиеся где-то над потолком пещеры, не было. Перед Нарбондо стоял корабельный штурвал со сложным набором передач и рычагов, наверняка соединенный с неким механическим устройством, размещавшимся в гардеробе.