Джеймс Бейли – Орел или решка? (страница 49)
– Не знаю. Я, наверное, ждала тебя минут тридцать, и как долго мы…
– Мам, ты что, не видела цены?
Она смотрит на синюю доску рядом с барьером, освещенную парой прожекторов.
До 10 минут = 1 фунт стерлингов
10–20 минут = 3 фунта стерлингов
20–40 минут = 5 фунтов стерлингов
40–60 минут = 20 фунтов стерлингов
1–24 часа = 50 фунтов стерлингов
Она опускает окно и смотрит на экран билетного автомата, который подтверждает оплату.
– Это какая-то ошибка… – говорит она.
– Сколько там написано?
– Пятьдесят фунтов! Этого не может быть!
Она смотрит на меня, совершенно потрясенная. Мама, которая держала себя в руках, сообщая мне новость о смерти дедули, наконец разражается потоком слез. Я наклоняюсь, чтобы обнять ее, и тоже начинаю плакать.
Глава 36
Странно приглашать людей на похороны человека, которого они считали давно мертвым.
Когда я обзваниваю соседей, все, кажется, больше удивлены тем, что дедуля был еще жив неделю назад, чем шокированы фактом, что его больше нет. Некоторые даже думают, что уже были на его похоронах. Миссис Биггс, например, уверяет, что читала его некролог. Поэтому, когда вслед за этим она говорит: «Его будет очень нам не хватать», это кажется немного неискренним.
Честно говоря, трудно уследить за тем, на чьих похоронах ты был, а на чьих нет, когда в нашей деревне каждую неделю кого-нибудь хоронят. Учитывая, что средний возраст жителей Кэдбери составляет примерно семьдесят четыре года, то если в чем-то мы знаем толк, так это в похоронах. Для местных жителей такие мероприятия – шанс пообщаться и получить бесплатную еду. Многие приносят с собой небольшие контейнеры, чтобы забрать ее домой.
Я никогда раньше не был на похоронах. Когда умер дядя Эдвард, мама сказала, что я недостаточно взрослый, чтобы идти на похороны, а папины родители скончались до моего рождения. А когда умерла моя рыбка, мы просто спустили ее в унитаз: папа сказал, что с золотыми рыбками принято поступать именно так.
Утром в день похорон я впадаю в панику, когда понимаю, что у меня нет черного костюма. Вернувшись из Парижа, я занимался преимущественно двумя вещами: сочинял надгробную речь и безуспешно пытался связаться с Люси. В конце концов мама решает, что один из костюмов дедули мне подойдет. Очень странно идти на похороны в одежде человека, которого хоронишь. Вдвойне странно, учитывая, что дедуля был примерно на фут ниже меня.
– Ему это больше не понадобится, – говорит мама, и с этим не поспоришь.
Черный лимузин забирает нас в час дня. Это явно лишнее: церковь в пяти минутах ходьбы, мы слышим церковные колокола, не выходя из сада. Но «традиция есть традиция» – так говорит мама, когда папа причитает, что можно сэкономить деньги и пойти пешком. Я не только впервые иду на похороны, но и впервые сажусь в лимузин, вот только не при таких обстоятельствах, как хотелось бы.
Папа ерзает на кожаных сиденьях, пытаясь настроить портативный радиоприемник на футбольное обозрение станции «Би-би-си» в Бристоле. Он не надевает наушники, так как они «не влезают в его уши», поэтому мы все вынуждены слушать футбольный обзор. Папа поставил десятку на победу футбольного клуба «Сити», и они уже проигрывают со счетом 1:0. Сегодня он в плохом настроении: во-первых, похороны совпали по времени с матчем, а во-вторых, родители уже купили дедуле рождественский подарок и не сохранили чек.
Мама смотрит в окно, постукивая себя по лбу ради позитивных вибраций, и пытается разглядеть пролетающего мимо голубя. Она, по-видимому, ожидает, что дедуля прилетит на собственные похороны. Я чувствую, что если он это сделает, то будет немного разочарован. Кажется почти жестоким устраивать церковную службу для человека, который ненавидел и церковные службы, и большие скопления людей.
Бабуля в полном шоке и выглядит так, словно собирается в Аскот на королевские скачки. Ее шляпа задевает потолок салона машины, а улыбка такая же широкая, как лимузин. Она изо всех сил старается скрыть эмоции, которые ее обуревают. Бабуля начинает кашлять и, чтобы перестать, кладет в рот сливочную ириску, которая, боюсь, задушит ее.
Я верчу в руках распечатанный текст надгробной речи. Мои потные пальцы пачкают углы и мнут бумагу. Когда мы сворачиваем за поворот, впереди я замечаю катафалк с гробом дедули.
Я отвожу взгляд, пытаясь притвориться, что все это не на самом деле.
– Ты в порядке? – шепчу я бабуле.
– Да, Джош. Разве эти цветы не прекрасны? Мэри проделала фантастическую работу… – ее голос дрожит и срывается. Она быстро вытирает слезу, прежде чем кто-нибудь заметит это.
– Если вы не возражаете, я высажу вас здесь, а потом приеду и заберу вас, – перебивает шофер.
Он подъезжает к церкви, останавливается позади припаркованного катафалка и высаживает нас из машины. Церковь у нас старомодная, убрана в соответствии с традициями и достаточно мала, чтобы прихожане могли держаться за руки во время службы в День матери. Странно думать, что две недели назад мы с Люси осматривали кладбище, а теперь я оказался на похоронах.
Когда мы открываем задвижку на деревянных воротах и идем через кладбище к церкви, я замечаю свежий холмик земли в углу. Для дедули уже приготовлен участок рядом с могилами других членов нашей семьи, которых я никогда не видел.
Я делаю глубокий вдох и выдох. Увидев эту яму в земле, я окончательно осознаю происходящее. Беру бабулю за руку, так мы и идем дальше. Сейчас поддержка нужна мне не меньше, чем ей.
Мэдлин, которая едва знакома с дедулей, стоит на пороге, раздавая листовки с программой. Она не только самопровозглашенный мэр деревни, но и, по-видимому, церковный староста. Несколько опоздавших все еще бредут, опираясь на трости, а Берил и Десмонд, как всегда, наводят суматоху.
– Мы не можем втащить инвалидное кресло Берил в церковь, – вполголоса объясняет Мэдлин, наблюдая, как Десмонд несколько раз врезается в каменную ступеньку, все больше раздражаясь оттого, что кресло дальше не идет, и толкает Берил то взад, то вперед.
– Здесь нет пандуса? – спрашивает мама.
– Никто не может его найти, а Берил утверждает, что не может встать с кресла, – произнося это, Мэдлин поднимает брови, поскольку все мы знаем, что с Берил все в порядке.
– Гэри, пойди и попроси носильщиков помочь поднять инвалидное кресло, – говорит мама папе, который немедленно убегает, не отрываясь от радио.
Это последнее, что нам сейчас нужно. Служба может начаться в любой момент, и я хочу, чтобы все прошло гладко ради мамы, которая все тщательно организовала… и больше всего – ради дедули.
– Как ты себя чувствуешь, Берил? – бабуля делает большую ошибку, задав этот вопрос.
– Нехорошо. Кажется, у меня рак.
Прежде чем она успевает поставить себе еще какой-нибудь диагноз (или прежде чем я разозлюсь на нее за то, что превращает похороны в фарс), папа возвращается с носильщиками и водителем катафалка, чтобы поднять ее кресло.
Они переносят ее через ступеньку в церковь, а затем – из-за старого неровного каменного пола – продолжают нести ее по проходу, как в паланкине. Я, конечно, вижу похороны первый раз в жизни, но вряд ли они все проходят именно так.
Когда мы следуем за ними, начинается органный концерт. Девяностодвухлетняя Дорис играет «Останься со мной». Орган не настроен. Как опытный органист, дедуля перевернулся бы в могиле, если бы его уже похоронили. Я ожидал, что мама украсит интерьер церкви изображением голубей, но единственная новая деталь – это большая фотография дедули в рамке, расположенная в передней части церкви, чтобы прихожане могли вспомнить, чьи похороны они посещают на этой неделе. Эту фотографию сделал я, когда мы собирались в ущелье Чеддер на пятидесятилетие свадьбы бабули и дедули.
Я с трудом сдерживаю слезы.
Иду по проходу, чувствуя, что брюки задрались выше лодыжек. В дедулином костюме я почти не могу двигать руками и даже свободно дышать. В толпе незнакомцев замечаю несколько знакомых лиц. Тут присутствует один дальний родственник, который каждое Рождество дарит мне ежедневник на прошедший год, и еще один, который всегда забывает, как меня зовут. Судя по их виду, любого из этих двоих могут похоронить на следующей неделе. Джефф ужасно бледен и выглядит плохо – по-видимому, уже беспокоится по поводу приема пищи в публичном месте. Карен одними губами произносит: «Крепись, Джоши», – обращаясь ко мне со своего места в дальнем конце скамьи. Викарий стоит за кафедрой, проверяя свои листочки с записями, и, клянусь, отворачивается, как только ловит мой взгляд. Я думал, что теперь, когда я дружу с Хесусом, он, возможно, изменил свое отношение ко мне. Очевидно, нет.
Пока бабуля обходит церковь, чтобы поблагодарить всех, кто пришел, я сажусь впереди рядом с мамой. Она опускает голову и тихо произносит молитву.
Дядя Питер и его дети сидят в заднем ряду. Все в темных очках.
– Как дела? – спрашивает Питер, пожимая мне руку.
– Могло быть и лучше, – говорю я.
– Скажи своему отцу, что он должен мне мой выигрыш. Я поставил деньги на твоего дедушку на вечеринке по случаю твоей помолвки. Не могу поверить, что дедушка умер. С него пятьдесят фунтов.
В углу церкви папа бьет кулаком в воздух – по-видимому, «Сити» сравнял счет. Он не будет так счастлив, когда поймет, что скоро потеряет свой выигрыш.