Джеймс Бейли – Орел или решка? (страница 48)
Прохаживаюсь взад и вперед по терминалу. Служащая собирается опустить металлические ставни в последнем открытом магазине. Я замечаю рекламу шоколада «Тоблерон», которая вызывает тысячи воспоминаний. Это любимый шоколад дедули, у него всегда есть запас, спрятанный рядом с креслом, и он тайно делится им со мной, отламывая кусочек, когда никто не видит.
Моя память, как видеоплеер, начинает воспроизводить моменты из детства. Мы шутили, играли в мини-гольф в Уэстон-сьюпер-Мэре, бросали монетки в игровые автоматы в Клеведоне, искали потерянный футбольный мячик в местном парке… Однажды мы прилипли брюками к пластиковым сиденьям на крикетной площадке… Дедушка прыгал в ручей, чтобы поймать мою мини-удочку, когда я ее уронил… Видео несколько раз останавливается, и я вижу его улыбающееся, смеющееся лицо. Не могу представить, что, возможно, никогда больше не увижу его, никогда не поговорю с ним. Больше всего меня ранит, что он никогда не увидит, как я добьюсь чего-то в жизни.
– Простите, простите, вы говорите по-английски? – я бросаюсь к женщине, закрывающей магазин.
– Немного, – отвечает она. Ставни уже наполовину опущены.
– Я знаю, что вы закрываетесь, но можно мне купить «Тоблерон»?
– Извините, мы закрыты, – отрывисто говорит она.
– Пожалуйста, вот деньги, – я поспешно достаю из кармана банкноту в пять евро и протягиваю ей. – Это для моего дедушки, он в больнице, и я хотел бы отдать ему, когда поеду навестить его, вот куда я сейчас лечу…
– Хорошо, давайте.
Не думаю, что она понимает меня, но я мешаю ей закрывать магазин. Она берет деньги и протягивает мне батончик.
С «Тоблероном» в руке иду к электронному табло с расписанием, надеясь на хорошие новости.
Задержка на час.
Достаю из кармана телефон, чтобы проверить, нет ли новостей от мамы. Ничего.
Подумываю позвонить ей, но не хочу ее беспокоить – да и не уверен, что готов сейчас услышать какую-нибудь новость. Вместо этого я прокручиваю список последних звонков и нажимаю на имя Люси. Я хочу извиниться, хочу объяснить ей, что случилось и почему я уехал. Но больше всего хочу услышать ее голос. Вместо Люси со мной говорит автоответчик. Либо отключила телефон, либо заблокировала мой номер. В любом случае ясно, что она не хочет со мной разговаривать.
На два часа позже, чем планировалось, мы в конце концов садимся в самолет. Полет, кажется, длится целую вечность. Возникает сильная турбулентность, самолет ныряет в воздушную яму и выныривает, отправляя стюардов в свободный полет. Вцепившись в подлокотники, я изо всех сил стараюсь успокоиться и не заплакать. Со стороны, должно быть, кажется, что я панически боюсь летать самолетом. Впрочем, большинство пассажиров крепко спит. Ерзаю в кресле всю дорогу, пока мы не приземляемся в Бристоле. В голове проносятся события прошедшей недели: волнение в Мюнхене, отчаяние в Амстердаме, поездка на машине с Хесусом, радость от встречи с Люси, а теперь дедуля…
Я выхожу из самолета через длинный извилистый терминал. К счастью, в этот раз у меня нет проблем с паспортным контролем. Похоже, таможенники больше интересуются тем, сколько времени осталось до конца их смены, чем моим паспортом. Женщина на таможенном контроле едва взглянула на мою фотографию, вернула паспорт и помахала мне рукой.
Пробираюсь мимо сонных отдыхающих, возвращающихся из самых разных мест. Завернув за угол, я вижу привычную очередь из встречающих и таксистов. Вот старик с седыми волосами… Он не похож на дедулю, но, когда к нему подбегает маленький мальчик, я с трудом сдерживаю слезы. Отвожу взгляд, смотрю направо, на табло вылета, под которым я стоял с Джейком и Джесси почти неделю назад. Такое ощущение, что меня не было гораздо дольше. Так много изменилось… С чего я вообще решил, что поездка – хорошая идея? Почему послушался чертову монету?
Через те же вращающиеся двери, в которые входил в аэропорт на прошлой неделе, выхожу в прохладную беззвездную ночь. Перевожу часы на один час назад, жалея, что не могу вернуть время на неделю назад.
Вижу мамину машину, припаркованную на экспресс-парковке. В это время ночи здесь тихо, вокруг всего несколько машин. Кладу рюкзак на заднее сиденье и открываю переднюю дверцу. Мама тут же берет меня за руку. Глаза у нее красные и воспаленные.
– Джош…
И я уже не слышу ничего остального.
Помню, однажды я прочитал статью, в которой утверждалось, что к двенадцати годам дети становятся свидетелями более 12 000 смертей на экране телевизора. По идее, мы должны быть готовы к смерти. У нас должен был выработаться иммунитет. Но видеть, как умирает мать Бэмби на экране, – это не то же самое, что переживать смерть близкого человека. Ни в малейшей степени. Я не знаю, что сказать. Мы сидим в тишине, кажется, целую вечность, пока последние отдыхающие разъезжаются, оставляя нас совершенно одних. Автостоянка пуста.
Я не плачу. Я просто в шоке.
– Я не хотела тебе писать, но ты не брал трубку, – мамин голос звучит так, будто она разговаривает сама с собой. – Я пыталась дозвониться тебе весь день.
– Знаю, мне очень жаль. Телефон был на беззвучном режиме, я собирался перезвонить тебе позже, – вру я. Я понимаю, что если есть какая-то форма рая и дедуля смотрит на нас сверху, то он видел, как я плохо обошелся с Люси, а теперь видит, что я лгу.
– Просто все произошло так быстро. Оказалось, что дедушка болен… то есть
Я вспоминаю последние несколько раз, когда видел дедулю, и жалею, что так зацикливался тогда на своих проблемах. Мне ужасно стыдно, что я так и не перезвонил ему, когда он хотел поздравить меня с днем рождения. Я упустил свой последний шанс поговорить с ним. Вот и все. Навсегда.
– Ты в порядке, Джош? Ты молчишь… Расскажи, как у тебя дела. Как прошла поездка? – спрашивает мама, пытаясь переключиться на другую тему. Она не понимает, что эта тема тоже болезненна для меня.
– Все прошло хорошо, спасибо, – снова вру я.
Я не хочу обсуждать то, что было в Париже. Не собираюсь обременять ее чем-то еще. Определенно не сейчас. Еще рано.
Чувствую себя виноватым: несмотря на смерть дедули, я продолжаю вспоминать о Люси. Это ужасно, но я не могу выбросить ее из головы, когда должен думать о нем. Как будто воспоминания о ней были записаны на ту же пленку, что и память о дедуле.
– Смотри, кто это! – взволнованно кричит мама, прерывая мои мысли.
О чем она? Я никого не вижу.
– Кто там? – растерянно спрашиваю я.
– Это дедушка.
– Что значит «дедушка»? Ты в порядке?
– Тут голубь… Я думаю, дедуля вернулся в виде голубя, – она указывает на неуклюжего толстого голубя, который ковыляет по асфальту рядом с машиной, сбитый с толку огнями аэропорта.
Я ничего не отвечаю.
– Ладно, я знаю, это звучит странно, но, когда я вышла из больницы, внезапно прилетел этот голубь, приземлился возле моей машины и просто посмотрел на меня. И вот он снова здесь. Он преследует меня.
– Это звучит немного безумно, мам, – говорю я, стараясь, чтобы в моем голосе звучало сочувствие.
– Я позвонила Грэму, когда ждала тебя, и он сказал, что это вполне может быть он. Очевидно, после смерти мы можем превратиться в любое животное, – отвечает она, почти защищаясь.
– Если он вернулся голубем, значит ли это, что он сделал что-то плохое в своей жизни? Это ведь понижение в должности по сравнению с человеком? – перебиваю ее я.
– Грэм говорит, что это может быть просто временное перерождение. Душа может переродиться снова или несколько раз, прежде чем найдет другое тело, в котором ей будет удобно.
Грэм, должно быть, был в восторге, когда ему позвонили поздно ночью, чтобы спросить про голубя.
– Как ты думаешь, кем он может быть?
– Может, пандой или белым медведем?
Мы снова умолкаем. Мама смотрит на голубя, а я пытаюсь представить дедулю в облике белого медведя.
– А как насчет тебя? Кем бы ты стала? – спрашиваю я в конце концов.
– Знаешь, мы с твоей бабушкой договорились о знаке, чтобы, когда кто-нибудь из нас умрет, мы могли общаться и знать, есть загробная жизнь или нет.
– Что ты имеешь в виду? Например, включать и выключать свет в определенное время?
– Очевидно же, что я не могу сказать тебе этого, глупыш, это секрет.
Если мои представления о христианстве ограничены одним классом перед конфирмацией, то про реинкарнацию я знаю еще меньше. Дедуля умер всего несколько часов назад, а этот неуклюжий голубь выглядит намного старше, чем если бы ему был один день. Я решаю не думать об этом.
Пока мы смотрим на голубя в ожидании, что он подаст нам какой-нибудь знак или перестанет ворковать и заговорит, к нему присоединяется его подружка. Эти двое быстро залетают на металлическую ограду и начинают заниматься любовью. Если это действительно дедуля, то он, похоже, не терял времени и отыскал новую партнершу.
– Не говори бабуле, – говорю я маме, держа ее за руку. – Теперь мы поедем домой?
Наконец она отводит взгляд от голубей.
– Да. Поищи там монету в один фунт, – она кивает на бардачок передо мной.
– Ты давно здесь сидишь? – спрашиваю я, перебирая коллекцию компакт-дисков и конфетных оберток в поисках мелочи, пока она едет к электронному терминалу.