Джеймс Барри – Юный служитель (страница 7)

Чувствуя себя таким же старым, как он иногда пытался выглядеть, Гэвин повернул к дому. Маргарет уже слышала его. Можете быть уверены, она узнавала его по шагам. Я думаю, что по шагам мы отличаемся не хуже, чем по лицам. Мои книжные полки сделаны слепым мастером, узнававшим по шагам почти всех, кто проходил мимо его окна. Тем не менее он признался мне, что не может сказать, чем мои шаги отличались от других; и я считаю, что это, хотя и отвергая его хвастовство, что он мог отличить шаг служителя от шага врача, и даже разгадать, к какой конфессии принадлежал служитель.

Иногда я спрашивал себя, каким было бы будущее Гэвина, если бы он в ту ночь уехал прямо домой от Доу. Он, несомненно, увидел бы египтянку ещё до рассвета, но она не напала бы на него, как ведьма. Осмелюсь сказать, что есть много влюблённых, которых никогда бы не потянуло друг к другу, если бы они встретились впервые, как, скажем, во второй раз. Но такие мечты беспочвенны. Гэвин встретил Сандерса Вебстера, ловца кротов13, но мысль о Каддамском лесе убедила того вернуться домой.

Гэвин направился к Каддамскому лесу, потому что Сандерс сказал ему, что там обитают дикари – цыганская семья, которая днём угрожала фермерам, а ночью дьявольски плясала. Юный служитель знал, что их считают великанами и что мало кто осмелился бы встретиться с ними в полночь в одиночку, но он чувствовал себя готовым к подвигу и намеревался строго их отчитать.

Старик Сандерс, который жил со своей сестрой-няней на опушке леса, сопровождал его, и какое-то время оба молчали. Но Сандерсу было что сказать.

– Вы когда-нибудь были в Спиттале, мистер Дишарт? – спросил он.

– Дом лорда Ринтула на вершине долины Куарити? Нет.

– Ты когда-нибудь видел лорда?

– Нет.

– Или о молодой пассии старого лорда? Я видел.

– И как она?

– Вы, конечно, знаете, что старый Ринтул собирается жениться на молодой особе. Она не столь знатна, но они скоро поженятся, так что можно сказать, становится знатной. Да, впечатляюще. Точно.

– Велика ли разница в возрасте?

– Почти как между старым Питером Спенсом и его женой, когда ему было шестнадцать, она играла на свалке на улице, пока её мужчина ждал, когда она приготовит ему кашу. Да, это не подходит простому народу, но, конечно, графы могут понравиться им. Ринтул так любит эту леди, что, ещё когда та училась в школе в Эдинбурге, написал ей о подобном дне. Кайтерин Крамми рассказала мне об этом, и она говорит, что, если привыкнуть, писать письма так же легко, как снимать шкуру с крота. Я не знаю, о чём они могут писать так много, но я хочу сказать, что он поделится с ней своими взглядами на чартистскую агитацию и болезнь картофеля, а она пишет ему о романтических пейзажах Эдинбурга и проповедях великих проповедников, которых она слушает. Однако, у этих господ, Сал, нет религии, о которой можно было бы говорить, потому что это члены англиканской церкви. Ты не спросишь, что сказала мне её светлость?

– И что же?

– Ну, видишь ли, там был танцевальный вечер, и Кэтрин Крамми подвела меня к окну, где я мог встать на цветочный горшок и смотреть, как эти твари кружатся в танце, как пьяные. Более того, она указала на леди, которая должна была стать моей женой, и я просто уставился на неё, потому что подумал: «Наслаждайся, Сандерс, и там, где есть лорды и леди, не трать ни минуты на полковников, благородных мисс и тому подобное, как на грязь». Да, но из-за того, что я моргал, глядя на пламя свечей, я потерял её из виду, пока кто-то не сказал мне: «Ну что, приятель, а кто самая красивая дама в комнате?» Мистер Дишарт, это была её светлость. Она была похожа на звезду.

– А что сделал ты?

– Во-первых, опрокинул цветочный горшок, но потом пришёл в себя и сказал с вежливой ухмылкой: «Я думаю, Ваша светлость, что Вы прекрасны. «Да ты и сам недурён, Сандерс!» – заметила она, – «Да, что уж там!» – она радостно рассмеялась, похлопала меня веером и спросила, – «Почему ты считаешь меня прекрасной?» – Я не отрицаю, но я подумал немного, снова взглянул на других танцоров, и сказал, немного лукаво: «У других леди, – сказал я, – Такие маленькие ножки!»

Тут Сандерс остановился и с сомнением взглянул на Гэвина.

– Я не могу решить, – сказал он, – Понравилось ли ей это, потому что она похлопала по моим костяшкам пальцев своим веером, что я чуть не упал. Да, я рассказал об этом с Таммасом Хаггартом, и тот бросил «Кокетка!». Что скажете на это, мистер Дишарт?

Гэвину удалось убежать, от ответа, потому что тут их пути разошлись. Однако диких бродяг так и не нашёл. Дети прихоти, невероятной силы на открытом воздухе, но обречённые на быстрое увядание в жарком городском климате, они ушли из Каддамского леса, не оставив после себя ничего, кроме чёрной метки, выжженной их кострами на земле. Так они клеймили землю во многих графствах до тех пор, пока в однажды дух блуждания снова не обрушился на них, и они покинули свои очаги с такими же малыми угрызениями совести, как птица покидает своё гнездо.

Гэвин шёл быстро и теперь молча стоял в лесу, держа шляпу в руке. В лунном свете трава казалась покрытой инеем. Большинство буков уже стояли голыми, но побеги, сгрудившиеся вокруг них, как дети подле материнских юбок, по-прежнему сохранили свои красные и коричневые листья. Среди сосен эти листья были неуместны, как свадебное платье на похоронах. Гэвин стоял на траве, но в поле зрения оставался лишь поросли вереска, ракитника и черники. Там, где буки, разрастаясь, поднимали землю, их корни расползались во все стороны, скользкие и похожие на обнажившиеся кости. На обугленной земле внезапно появилась белка и с сомнением посмотрела на Гэвина, чтобы убедиться, не растёт ли он оттуда, а затем скользнула вверх по дереву, где и уселась, наблюдая за ним, забыв укрыться в тени. Каддамский лес оставался неподвижным. Через долгие промежутки времени издали доносился стук топора по дереву. Гэвин остался один-одинёшенек, совершенно беззащитным для вторжения.

Тайна леса при лунном свете взволновала юного служителя. Его взгляд остановился на сияющих корнях, и он вспомнил, что ему рассказывали о легенде про могучий Каддамский лес, что когда-то на его опушку выбежала прекраснейшая девушка, задыхаясь от испуга, потому что её преследовал злодей, а едва подошёл поближе, та немного отбежала в лес, а он преследовал её, и та всё бежала, а он всё преследовал, пока оба не заблудились окончательно- нынче кости её преследователя покоятся под буком, но и сейчас ещё тёплой ночью можно услышать в лесу пение леди, ставшей весёлым духом, но душа плачет, когда дует сильный ветер, потому что вспоминает, как была смертной и искала выход из леса.

Белка соскользнула с ели и исчезла. Удары топора прекратились. Ничего подобного не было видно. Ветер, гнездящийся на деревьях, кружил вокруг множеством голосов, которые никогда не поднимались выше шёпота и часто были лишь эхом вздоха.

Гэвин слышал ранее о легенде Каддамского леса, где дева-красавица вечно бродит, ожидая того, кто настолько чист, что сможет её увидеть. В этих поисках будет бродить по вершинам деревьев лишь при свете луны и однажды ночью он услышит её пение. Юный служитель глубоко вздохнул, наступив ногой на ломкую ветку. Потом опомнившись, он наклонился, чтобы поднять свой посох. Но он не поднял его, потому едва он сомкнул над ним пальцы, как раздалось пение леди.

Возможно с минуту Гэвин стоял неподвижно, как нарушитель. Затем он побежал на пение, которое, казалось, исходило от Ветреного холма с прямой дороги в Каддамский лес, которую крестьяне используют летом, но в конце года возвращаются к листве и лужам. На Ветреном холме либо нет ветра, либо он так силён, что несётся сквозь решето, как армия, входит с воплем ужаса и убегает с насмешливым воем. Луна пересекала проспект. Но Гэвин видел только певицу.

Она всё ещё оставалась в пятидесяти ярдах от него, иногда радостно пела и снова позволяла своему телу слегка раскачиваться, когда она поднималась, танцуя, вверх по Ветренному холму. Вскоре она оказалась в нескольких футах от юного служителя, для которого пение, за исключением тех случаев, когда оно фальшиво, было подозрительным, а танец – уловкой дьявола. Его рука гневно вытянулась, и он намеревался вынести приговор этой женщине.

Но та прошла, не осознавая его присутствия, а он молчал и не двигался. Хотя на самом деле она была среднего роста, в глазах Гэвина казалась маленькой, в то время как он всегда чувствовал себя высоким и полным, за исключением тех случаев, когда он смотрел вниз. Изящество её покачивающейся фигуры было для него в новинку. Только когда она проходила, он увидел в ней мерцание цвета, цыганскую фею, плохо одетую, обнажившую босые ноги из-под короткой зелёной юбки, а из чёрных волос небрежно торчала гроздь ягод рябины. Её лицо было бледным. А поступь источала красоту ангела. Гэвин замялся.

Тем не менее, она продолжала танцевать, но была очень осязаема, потому что, когда подошла к мутной воде и пошлёпала по ней ногами, вскинув руки и танцуя ещё распутнее, чем раньше. Бриллиант на её пальце выстрелил огненной нитью над прудом Несомненно, порождение дьявола.

Гэвин выскочил на большак, и незнакомка, услышав его, обернулась. Он пытался сурово вскрикнуть: