Джеймс Барри – Юный служитель (страница 3)

Когда Гэвину было двенадцать, он поступил в университет и поступил служить в магазин посыльным. В перерывах между занятиями разносил покупки. Всё его меню тогда составляли картофель и солёная рыба, которые продавались по два пенса за фунт. Еды на двоих не всегда хватало, но, по возвращении вечером домой он обычно видел остатки ужина, поскольку Маргарет поужинала «несколько часов назад». Голод побуждал его наброситься на еду, но любовь к матери заставляла насторожиться.

– Чем Вы ужинали, матушка? – подозрительно расспрашивал он.

– О, я отлично поужинала, уверяю!

– Что же Вы ели?

– Во-первых, картошку.

– С топлёным жиром?

– Уверяю тебя!

– Матушка, Вы меня обманываете. К топлёному жиру не прикасались со вчерашнего дня.

– Да я не… Не… Не особо его люблю…

И Гэвин яростно заметался по комнате странным человечком.

– Вы думаете, я выдержу это, матушка? Смогу ли я баловаться жиром и всякими деликатесами, пока Вы голодны?

– Гэвин, мне совсем не хочется жирного.

– Тогда я откажусь от занятий, и мы сможем есть масло.

– Уверяю, я не голодна. С подрастающим парнем всё иначе.

– Я не подрастающий парень, – с горечью отговаривался Гэвин, – Но, матушка, я предупреждаю Вас, что мне кусок в горло не пойдёт, пока не увижу, что Вы тоже едите.

Итак, Маргарет приходилось сесть за стол, и когда она говорила:

– Я наелась, – ей строго отвечал Гэвин:

– Я тоже, и вижу Вас насквозь.

Эти двое были гораздо ближе, чем супружеские пары, и так же, как Гэвин в детстве отражал свою матушку, теперь она отражала его. Люди, для которых она шила, думали, что контакт с ними стёр весь её шотландский говор, но она не отставала только от Гэвина. В сильном волнении говор Харви возвращалась к ней, как и ко мне. Я учил английский язык всю свою жизнь, и даже пытаюсь писать на нём, но всё написанное в этой книге, я сначала задумываю про себя на нашем местном дорическом наречии. Я также замечаю, что в разговоре с самим собой я шире, чем, когда сплетничаю с фермерами долины, которые посылают ко мне своих детей учить английский, а затем издеваются над ними, когда те неправильно называют старую шотландскую церковь.

Для Маргарет было счастьем сидеть долгими вечерами за шитьём, созерцать труды, поглядывая на Гэвина, пока тот читал, писал или декламировал свои науки.

– Вам стоит лечь в постель, матушка, – говорил он, отрываясь от книг, либо подсаживался к ней и беседовал об общей для них обоих мечте – мечте об особняке, в котором Маргарет была бы полной хозяйкой, а Гэвин уже стал священником. Каждый вечер Гэвин подходил к постели матери, чтобы укутать шалью её ноги, а Маргарет в это время улыбалась.

– Матушка, это подушка из мякины, которую Вы вытащили из моей постели и заменили своей пуховой.

– Гэвин, тебе не нужно их менять. У меня ещё будет пуховая подушка.

– Как Вы смеете думать, что я позволю Вам спать на мякине? Поднимите голову. Так мягче?

– Превосходно. Я не отрицаю, что лучше сплю на пуховой. Надеюсь, Гэвин, купишь мне такую же подушку как только получишь стипендию?

Благополучие, вставшее стеной между многими шотландскими бедняками, было разрушено этими двумя.

Убедившись, что его матушка крепко спит, Гэвин возвращался работе. Чтобы сэкономить расход лампы, он клал свою книгу возле почти угасающиего камина и, заняв место решётки,

читал до дрожи от холода.

– Гэвин, уже почти утро, а ты ещё не в постели! О чём ты так напряжённо думаешь?

– О, матушка, мне интересно, придёт ли время, когда я начну служить, и у Вас ежедневно будет яйцо к завтраку.

Так проходили годы, и вскоре Гэвин стал священником. Теперь ему предстояло готовить проповеди и все до единой начиная с самой первой выносились на суд Маргарет. Достаточно ли торжественно звучал его голос, как вспыхивал взгляд, насколько суровыми были его слова нравоучения?

– Гэвин, такой проповеди я никогда не слышала. Есть в тебе искра Божья. Мне даже неловко, что ты вынужден называть меня матушкой.

– Господь милостив, матушка, – сказал Гэвин, не задумываясь о том, что именно это должно было произойти очень скоро, иначе он произнёс бы эту молитву на коленях, – И пусть Он не допустит, чтобы Вам когда-либо пришлось стыдиться своего сына. Ах, матушка, – говорил он задумчиво, – Это не лучшая проповедь, но полагаете, я проповедую Христа? Я лишь пытался, но увлёкся и перестал следить за собой!

– Господь ведёт тебя, Гэвин, и помни, что я бы так не говорила, не будь ты моим сыном.

– Да, это так, матушка, и, хотя я прекрасно это знаю, мне приятно слышать это из Ваших уст.

И я твёрдо уверен, что это пошло ему на пользу, (?) кто бы с удовольствием поделился те дни с ними. Хвала любви, что делает нас не тщеславными, а скорее смиренными. Осознавая свою сущность, гордость, сияющую в глазах наших матерей, когда они смотрят на нас, даже самые жалкие, с чем приходится сталкиваться человеку, и только из совсем падшей натуры это не испепелит львиной доли его греха.

Незадолго до того, как Гэвин проповедовал за нашего церковника и получил от него вызов, большое событие произошло в маленькой комнате в Глазго. Студент впервые облачился в рясу служителя перед своей матерью. На нём была чёрная шёлковая шляпа, которой суждено наводить ужас на всех злодеев в Трамсе, но я осмелюсь предположить, что он скорее надулся в тот день на себя. Вы бы, наверное, тоже улыбнулись ему.

– Жаль, что я не так высок, матушка, – вздохнул он.

– Ты не из тех, кого можно назвать высоким, – утешила Маргарет, – Но ты как раз такого роста, какой мне нравится.

Затем Гэвин появился во всём своём великолепии, а Маргарет плакала целый час. Она думала и обо мне так же хорошо, как и о Гэвине, и, как это случилось, я знаю, что и я в то же время думал о ней. Гэвин вёл в те дни дневник, я видел, и сравнивал со своим, я обнаружил это, когда он показывался своей матери в своих чёрных облачениях, когда я возвращался из Тиллидрума, куда ездил купить песочные часы для школы. И купленные были очень похожи на другие, те, что Маргарет использовала в Харви, и это всю дорогу домой занимало меня, как и новые мысли о ней. Это дело едва ли достойное упоминание, и всё же оно меня интересует.

Напряжённые дни последовали за призывом в Трамс, и Гэвин с трудом заставлял себя читать проповеди, в то время как ему всегда было что рассказать матери о ткацком городке, в который они собирались, или о том, что особняк или мебель, которая была перенесена в него, переданная ушедшим в отставку служителем. Маленькая комната, которая стала настолько родной, что казалась членом семьи, которого пришлось раздеть, а также многое из её содержимого было продано. Среди того, что было привезено в Трамс была маленькая тетрадка, в которой Маргарет пыталась втайне от Гэвина учиться грамоте, считая себя не слишком достойной особняка.

Однажды сын случайно обнаружил тетрадку, заполненную упражнениями по спряжению: «Я есть, ты есть, он есть» и тому подобным, многократно исписанную дрожащей рукой. Гэвин обнял мать, когда застал за этим занятием. Сейчас эта тетрадь в моем столе и останется у моей служанки после моей смерти.

– Гэвин, Гэвин, – много раз говорила Маргарет в те последние дни в Глазго, – подумать только, что всё это сбылось! Пусть последним словом, которое ты скажешь в доме, будет молитва благодарности, – прошептала она ему, когда они в последний раз взглянули на старый дом.

В пустой комнате, которую они называли домом, юный служитель и его мать опустились на колени, но, как оказалось произошло нечто, не обратившее их последнего слова к Богу.

– Гэвин, – прошептала Маргарет, когда он взял ее за руку, – Как полагаешь, этот чепец мне идёт?

Глава третья. Ночные дозорные

Первое, что поразило Маргарет в Трамсе, так это запах ручейников. Нынче городок больше не пахнет ручейниками, но запах его можно почувствовать даже сейчас, когда проезжаешь мимо старых домов, где в окошках до сих пор покачиваются занавески, как огромный маятник-призрак. Для меня это домашний запах, который я вдыхаю, но для Маргарет он был столь же дик, как и сами ткачи, которые смотрели на них с Гэвином в своих цветных ночных колпаках и вельветовых шортах, расшитых нитками. Юный служитель пытался выглядеть суровым и старым, но его взгляд выдавал лишь двадцать один год жизни.

– Посмотрите, матушка, на этот белый домик с зелёной крышей. Это и есть наш особняк.

Особняк стоял на возвышении, пристально вглядываясь в городок. Каждое заднее окно в тенаментах4 освещено им, поэтому задняя часть тенаментов всегда выглядит лучше передней. Первым стоял дом Джейми Дона, прожившего всю свою жизнь жалким холостяком, ожидая, что женщины сами сделают предложение, он держал хорьков, а ещё здесь повесился Битти, найдя новую верёвку среди бельевых, когда порвалась его первая, такова была решимость. Впереди Сандерс Гилрут открыто хвастался на холме (на той вершине в округе Ваймат, округа Кентербери, в прибрежье реки Дон5), что, заняв место в двух церквях, он может лечь в постель в Седьмой день и получить признание того, что побывал в той или иной церкви. (Гэвин быстро расправился с ним.) Для правоверных особняк старой шотландской церкви был семейной Библией, всегда открытой для них, но Битти говорил больше, чем он сам, когда он сказал: