Джеймс Барри – Юный служитель (страница 2)

Глава вторая. Происходит параллельно с рождением служителя

На восточном побережье Шотландии, спрятавшись, словно в тумане у подножия скал, которые однажды вот-вот обрушатся, расположился карьер – это и есть посёлок Харви. Надо сказать, посёлок стал гораздо меньше с того дня, как я покинул его, а позднее услышал вопрос странника, совсем недавно остановившегося у одной из дверей, далеко ли до Харви, но когда-то этот рыбацкий посёлочек был на слуху, и слава о нём доходила далеко, аж до самого Трамса. Большая часть наших ткачей сочла бы неестественным не покупать товар у жителей Харви на площади в большую осеннюю пятницу, что устраивается во дни сбора урожая, а субботним вечером, как и положено обходился без полу-грошовых лавочек, дважды в неделю посещаемых семьями.

Гэвин родился в Харви, но покинул его в столь раннем возрасте, когда запоминаются лишь крытые соломой дома, да сохнущие на них рыболовные сети, а также песчаный берег, поросший колкой травой. По картинке он никак не мог понять, каким же был на самом деле дом, в котором он родился, впрочем, ему, наверное, не трудно было это сделать, стоило лишь вернуться в деревню. Однако он быстро осознал, что его мать не любит говорить о Харви, и, может даже подозревал, что та совсем забыла о нём, и лишь единственная сцена, запечатлённая в памяти, не давала покоя. Едва Гэвин возвращался к мыслям о Харви, вспоминал открывшуюся дверь родного дома с рыбаком на пороге, кто, почесав в затылке, изрёк:

– Ваш любимый утонул, миссис!

Гэвину часто приходилось видеть плачущих женщин, но его мать, внезапно побледнев уставилась на них обоих, и послышался голос, в котором он не сразу узнал свой собственный:

– Ничего, матушка, теперь ме я буду твоим кормильцем, м мне нужно надеть бриджи3 на похороны.

Но Адам не нуждался в похоронах, так как его тело лежало на самом дне моря.

Гэвин понимал, что в жизни его матери произошла трагедия, и это стало самым запоминающимся событием его детства. Однако ни то, ни другое не было правдой. Когда Маргарет, даже вернувшись в Трамс, вспоминала Харви, то содрогалась не из-за смерти Адама, а от воспоминаний о нём и обо мне.

Было бы дурно, если бы я с опозданием решил отомстить Адаму Дишарту только сейчас сказав о нём правду. Хотя он умер как рыбак, всё же прослужил моряком большую часть своей жизни, и, несомненно, это безрассудство влилось в него благодаря плаваниям по великим морям, во время которых люди становились закадычными друзьями до самой смерти, за которую весело выпивали, увернувшись от неё каждый минувший день. Рёв беспричинного хохота отталкивал меня так же, как мальчишеская барабанная дробь, и всё же многие лица, долго находившиеся в моём обществе, просветлялись, едва тот появлялся, а женщины, с которыми, несмотря на мою тоску, я совсем не заигрывал, сбегались к своим дверям послушать его так же охотно, как и звонаря. Дети ускользали от него, когда тот дичился, но в иные времена все тянулись к нему, в то время как меня просто игнорировали. От него всегда пахло морем. Походка его становилась шаткой только если тот не был пьян, а пьяным тот ходил очень ровно, и перед людьми обоего пола хвастался, что любая женщина полюбила бы его за одну только бороду. За своей бородой он ухаживал чрезвычайно бережно, хотя в остальном мало задумывался о своей внешности, теперь нахожу, что в женщинах Адам разбирался лучше меня, размышлявшего о них всё же намного больше. Нельзя назвать его тщеславным, хотя тот и думал, что привлекает женщин, как ни странно, я утверждаю, что это общая слабость всех мужчин, и потому удивляет не больше, чем кол в заборе. Чужеземные ругательства в его устах превратились в гвозди, скрепляющие речь, но не сомневаюсь, что тот понабрался их в море из любопытства, собирая как коллекцию раковин больше для собственного удовольствия, нежели с целью задеть кого-то. Его друзья не придавали этому никакого значения, тем более, что в серьёзных беседах он держал такие словечки при себе, хотя те и создавали ему столько же хлопот, сколько яйца из птичьих гнёзд мальчишке, вынужденному говорить с набитым ими ртом.

Адам утонул на четвёртый день рождения Гэвина, а год спустя мне пришлось покинуть Харви. Моряка сбило с ног в бурю, а он так и не дотянулся до верёвки, брошенной ему напарником.

– Ничего не выйдет, парень! – крикнул он, – Живи долго, Джим, – и утонул.

Через месяц Маргарет продала свою долю в компании, что Адам оставил ей, как и мебель из дома и отправилась следом. Мать отвезла Гэвина в Глазго, где её единственному брату была нужна хозяйка, и там мать с сыном оставались до тех пор, пока Гэвина не вызвали в Трамс. В течение этих семнадцати лет я совсем ничего о них не знал, как и Маргарет обо мне. Услышав о смерти Адама, я вернулся в Харви и попытаться разузнать о ней, но та в испуге никому не сообщила, куда направляется.

Гениальность Гэвина, по словам Маргарет, проявлялась сама собой, когда тот был ещё ребёнком. Благородное чело сына поразило мать с самого его рождения. Это было чело священника, и, хотя сама Маргарет оставалась неграмотной, читая так же медленно, как быстро переворачивала шотландские лепёшки банноки на сковороде, и потому решила ещё когда возраст её сына исчислялся лишь месяцами, что священству он просто необходим. В те времена первым вопросом, что задавался ребёнку был не «Как тебя зовут?», а «Кем ты хочешь стать?», и в каждой семье находился ребёнок, ответивший: «Священником!», и его отдавали в церковь так же твёрдо, как шиллинг в неделю за аренду, причём правило соблюдалось даже если мальчик был единственным в семье. Поначалу Гэвин думал, что создан для священства так же, как лопата для копания, чему Маргарет несказанно радовалась и удивлялась, хотя сама же и составила этот паззл. Восторженная мать способна склонить разум сына к собственному решению, принятому однажды, ан нет, бывает и нечто более странное совершит. Я знал одну матушку из Трамса, так любящую «признаки лица», что, когда её ребёнок, родился с бородкой, тут же поведала обо этом всем. Сосед ожидал, что изъян повергнет её в прах, но не тут было. Через несколько месяцев у её ребенка была самая лучшая в мире бородка.

После смерти брата Маргарет так и осталась жить в отдельной комнате в его доме, украшенной портретом собственного сына, как иконой в алтаре, и чтобы не платить лишнего, ухитрилась оставить Гэвина в школе. Все виды женского рукоделия отлично удавались Маргарет, и среди богачей, нанимавших её – если бы я только мог взять под опеку сыновей всех, кто был добр к ней в те трудные времена! – все упоминали о её изысканных манерах. Хотя у Маргарет и не было образования, душой та оставалась прирождённой леди, с походкой и почти чистым говором, отличавшимся даже в Харви, где, может, и не было никого лучше неё.

В шесть лет Гэвин сильно ударил другого мальчика за принадлежность к новой шотландской церкви, а к семи уже свободно ориентировался в Кратком Катехизисе. Его мать поясняла ему Священное Писание лишь до восьми лет, а после он и сам принялся толковать Его ей. К этому времени он изучил практику службы на амвоне с таким пылом, как порой студент-медик отрезает ногу. С передней скамьи в галерее Гэвин наблюдал за каждым движением священника, отмечая, что первое, что нужно сделать при восхождении на кафедру – прикрыть лицо руками, как если бы высокое положение воздействовало ярким светом, а второе – слегка выдвинуть большую Библию, чтобы показать, что церковный сторож, не имеющий университетского образования, не понимал, что знает то самое место, на котором она должна лежать. Гэвин знал, что священник присоединяется к пению скорее в знак благочестивого одобрения, чем по собственной необходимости, и поёт лишь урывками, в то время, как прихожане полностью подчиняются регенту. Примечательно, что первая молитва длилась дольше, чем все остальные, и что зачитывать упоминания о библейском классе и собрании в другом месте, чем непосредственно перед последним псалмом, было столь же кощунственно, как вставлять послание царя Иакова в конец Откровения. Заседая под началом заслуженного священника, парень часто опережал его на несколько слов, не тщеславно относясь к своей памяти, но пылко, нетерпеливо и считая проповедника едва ли менее священным, чем Писание. Напуганная, но восхищённая мать воодушевила Гэвина узреть дух с их скамьи, пока служитель вкушал его на кафедре, и пара благословений произносились в этой церкви дважды в Седьмой день одними и теми же словами, в той же манере и одновременно.

В чёрный год соблазны этого мира, особенно игры, так захватили Гэвина, что он сказал Маргарет, что скорее перевернётся в воздухе, чем уподобиться автору книги «Путешествие пилигрима в Небесную страну». Но тот год миновал, и Гэвин пришёл в себя. Однажды днём Маргарет была дома, мастерила ему шапочку-гленгарри из куска коврика, покрытого шотландским пледом, когда парень вбежал из школы с криком:

– Идёмте быстрее, матушка, Вы его увидите! Маргарет подошла к двери как раз вовремя, чтобы увидеть уличного музыканта, летящего от Гэвина и его друзей.

– Вы его узнали, матушка? – спросил мальчик, когда тот снова появился со следом от грязной палки на спине, – Он католик! Больное зрелище, матушка, больное зрелище. Мы побили его камнями за преследование благородных мучеников.